Вирусолог: цена ошибки

Незатейливой, но непрерывной болтовней Алексей пытался замаскировать страх перед предстоящим кошмаром, первым признаком которого должна была стать нарастающая температура. Но сколько ни затягивай, а доставать термометр надо, и Алексей решился, будто нырнул с обрыва:

– А вот и термометр! И температура у нас?

От увиденного Алексей растерялся настолько, что дар речи вернулся лишь минуту спустя.

– Слушай, а температура-то на том же уровне, что и с утра. Что бы это значило? Психоз? Так ведь ПЦР не обманешь. Где температура, я спрашиваю? У Тони с утра 37,2 была, а после обеда уже 39,5. У Николая так же. У Сергея, правда, температура дней семь нарастала, но у него и заражение непонятно как произошло.

Не веря своему счастью и боясь сглазить, Алексей перемерил температуру под другой рукой другим термометром – она была нормальной.

– Ладно, назначаю повторную термометрию на 11 вечера. Если будет так же или не больше 38, спокойно проводим ночь. А если за это время поднимется до 39, идем на плазмаферез. Договорились? Тогда идите отдыхать. Вдруг температура и правда попрет – тут уж не отдохнешь.

Придется и работать, и бумаги писать, и гостей всех мастей принимать.

В 11 часов Барменталь вошел в бокс без маски. Ни слова не говоря и напряженно глядя на Алексея, встал у двери.

– Температура нормальная на всех термометрах под обеими руками, – прошептал Алексей.

Говорить громче или обсуждать что-либо сил не было. Барменталь все понял и сам, похоже, был почти в таком же состоянии.

– Приду в семь утра. Если что – звони.

И ушел, пожелав спокойной ночи. Алексей погасил свет. В ожидании сна долго ворочался и боялся, зная, что будет продолжение того вещего сна, который он видел накануне. Он покажет все. Но сон не шел. Алексей провалился в него как-то неожиданно. Все было именно так: это тот самый сон.

Глава 24. Последний сон

Алексей опять оказался как бы сторонним наблюдателем событий и, как это часто бывает во сне, мог находиться сразу в нескольких местах одновременно. Та же тревога, но порядка уже больше. Он видел, как люди в черных костюмах, спокойные и уверенные, слаженно действовали, отдавая приказы перевести всех детей на верхние этажи. Это была та же охрана, которая все держит под контролем. Алексей снова увидел ЕГО. По улицам носился все тот же обнаженный до пояса мускулистый светловолосый человек. Он был в ярости: заскакивал из дома в дом, распахивая настежь двери. Он явно спешил, и ему нужно было что-то или кого-то найти. Дома стояли пустыми, с брошенными в спешке вещами. В одном из них этот хищный человек сорвал со спинки стула светло-голубое женское платье с мелким цветочным узором и разорвал его на длинные ленты. В этот момент Алексею как будто кто-то сказал, что человек ищет единственную женщину и это платье принадлежало ей. Мужчина искал ее, чтобы оставить свое потомство. Искал яростно, словно обезумев. Алексей сразу представил себе женщину в этом платье. Он видел ее раньше или считал, что видел. Описать ее довольно трудно, но она оставляла впечатление истинной леди – воистину редкий экземпляр. Мужчина тем временем бежал дальше. Но Алексей уже понимал, чувствовал, знал, что он ее не найдет – осталось слишком мало времени…

Алексей проснулся. И за границей сна отчетливо осознал: ему повезло. Носящийся в ярости мужчина – это аллегория: вирус, способный к репликации. Он искал ту единственную клетку, несущую нужный ему рецептор, в которой он мог эффективно размножиться. Но иммунологическая защита организма сумела спрятать ее от вируса, выиграть время, задержать, заслонить собой. И спасла Алексею жизнь. Конечно, впереди 21 день в этой камере. И никто ни в какие сны не поверит. Но теперь он точно знал, что будет жить!

Эпилог

Что чувствует человек, когда напарник прокалывает ему руку шприцем со смертельно опасным инфекционным материалом? Я скажу вам. Он уповает на милость Господню, на чудо, и это единственное, что ему остается делать в той бездне отчаяния, в которой он оказывается. Я не знаю, что чувствовал мой инфицированный напарник, но в тот момент понимал, что при печальном исходе событий и моя собственная жизнь будет прекращена в смысле теперешнего комфорта, благополучия и спокойной совести. Я не смог бы смотреть в глаза коллегам и уж тем более родственникам напарника. Мне пришлось бы уехать из любимого города, бросить любимую работу и то, что важнее многого в жизни, но другого выхода не было бы. Да, так устроен человек, что думает о себе в первую очередь, и страх лишиться выгод своего нынешнего существования рельефней сострадания другому. Нет, я не бесчувственный болван. Мои отношения с напарником были более чем дружественными, и я переживал за него как за самого себя. Именно тогда я понял, что такое молиться за жизнь другого человека. Наверное, мои молитвы (и всех других, кто молился в то время со мной) были услышаны. И мне было дано знамение. Это был сон, приснившийся в переломный момент, – в конце инкубационного периода, на грани возможности возникновения смертельной инфекции у напарника.

⁂