Власть

— Как вы сказали?

Чувствуя молчаливую поддержку Киру, Тебейкэ повторил тем же равнодушным тоном:

— Повесим.

Лицо газетчика сначала побледнело, потом стало желтым.

— Я… знаете, — пролепетал он, потеряв вдруг всю свою говорливость, — журналист-демократ… И я вам прямо скажу: я никогда еще не видел насильно занятую примэрию и не знаю, как поступают в подобных случаях… Я… знаете. Когда я смотрю на вас, вы мне кажетесь обыкновенными людьми, похожими на моего отца. Он был у меня сапожником…

Дрэгану стало вдруг жаль этого человека, с которого сразу же слетела вся его псевдоученость, и он мягко ответил ему:

— Да не бойтесь. Мы так не поступаем. Пригласим их сюда, вот вы тогда и посмотрите на все. — Взглянув на Тебейкэ и Киру, Дрэган спросил: — Вы готовы?

— Готовы!

— Хорошо. Жду вас через час. Возьмите с собой несколько парней и позовите ко мне Трифу, если он здесь.

Куранты на башне пробили четверть часа. Прошло всего лишь два с половиной часа с тех пор, как сюда пришли манифестанты, а Дрэгану казалось, будто прошла целая вечность. Сквозь желтые занавески проникал мягкий полуденный свет. Трифу вошел с фотоаппаратом в руке.

— Вы оба журналисты и скорее договоритесь между собой, — сказал им Дрэган.

— Оба? — удивился Трифу и с решительным видом повернулся к человеку в пестрой одежде. — От какой газеты вы будете?

Они смерили друг друга взглядами, как два петуха, прикидывавшие, кто чего стоит.

— Это журналист из местной газеты, не так ли? — спросил Катул Дрэгана, самим тоном обращения подчеркивая свое превосходство. И только проговорив это, он небрежно бросил Трифу: — Уважаемый коллега, центральная пресса приветствует вас. Катул Джорджеску из «Сигнала».

Трифу внимательно посмотрел на протянутую ему руку, а потом сделал вид, будто не замечает ее.

— «Сигнал»? — спросил он с сожалением и, взяв одно из тяжелых кресел, демонстративно громко придвинул его к письменному столу, а потом обратился к Дрэгану: — Товарищ Дрэган, я оплакиваю судьбу тех коллег, которые не знают, что такое настоящее и будущее! Они близоруки и слепы…

— Как вы думаете, он прав?! — спросил Дрэган Катула.

У того лицо помрачнело. Он сидел с разочарованным видом. Обращаясь к Дрэгану, он проговорил:

— Я полагал, господин примарь, что и в местной газете работают серьезные люди. Ведь мы, журналисты, не должны ссориться между собой! — И развел руками. — Вот она, провинциальная пресса!

— Пусть так, господин хороший, но она честная! — энергично парировал Трифу. — Да, да… Мы вычищаем то, что вы загаживаете! Общественное мнение вводят в заблуждение вот такие журналисты, которые сами заблуждаются…

— Хорошо, хорошо! Оставь это. Теперь не до того… — прервал его Дрэган.

— Я об этом напишу статью! — ответил Трифу, словно собираясь заявить протест.

— Хорошо, это твое дело… А сейчас помоги ему. Он хочет написать о том, что мы сейчас делаем. Очень хорошо! Пишите, господин журналист, — обратился он к Катулу. — Пишите честно обо всем, что вы видите, попытайтесь понять все это и сами убедиться в нашей правоте.

Катул встал, глядя на своего коллегу победителем.

— Вы настоящий человек, господин примарь!.. Честное слово, не вру… Центральная пресса поздравляет, приветствует и благодарит вас!

29 октября, 18 часов 25 минут

Вспомнив о Василиу, Дрэган нахмурился. «Нужно ему все разъяснить, а то подумает, что я все это делал для того, чтобы стать примарем», — подумал Дрэган и тут же поднял телефонную трубку.

Из полка ему ответили, что Василиу находится дома, но военная бдительность соблюдалась настолько строго, что Дрэгану не дали адреса, Дрэган что-то недовольно проворчал и бросил трубку. «Вот бараны! Все в него». Он сунул руку в карман и вытащил бумажник. Это было потрепанное портмоне с многочисленными кармашками, в которых за неимением денег Дрэган обычно держал разные документы, бритву, английскую булавку, которой он закалывал платок во время погрузок, огрызок карандаша, фотографии и несколько листов чистой бумаги, на которых были записаны слова революционных песен. На одной из бумажек он нашел записанный им адрес капитана. Дрэган удовлетворенно кивнул головой. Василиу жил совсем близко.

И тут же возник вопрос: «Как мне уйти из примэрии, чтобы встретиться с ним? Может, послать кого-нибудь за ним?..» Но Дрэган тут же устыдился этой мысли: «Как это, позвать его?.. Уж не зазнался ли ты, Дрэган?» Напрасно он пытался убедить себя, что это не зазнайство, а лишь нежелание покидать примэрию. Выходило, что он оправдывал самого себя. Ему стало грустно, и он опять сказал про себя: «Он определенно подумает, что все было сделано для того, чтобы мне стать примарем».

Дрэган окинул взглядом пустые залы примэрии в часы затишья и пошел.

— Через десять минут приду, — сказал он Тасе Мустэчиосу. — Будьте готовы, пойдем к Танашоке, так как он вот уже тридцать лет не выходит из дому!

29 октября, 18 часов 30 минут