Влияние морской силы на историю

Одна хорошо известная черта всех военных флотов того времени заслуживает здесь, между прочим, нашего внимания, так как ее подлинный смысл и значение не всегда, быть может, понимаются надлежащим образом. Командование флотом и отдельными судами часто вверялось «солдатам», т. е. офицерам армии, непривычным к морю и не ведающим искусства управления кораблем, которое возлагалось в таком случае на офицера другого класса. Всматриваясь в дело внимательно, легко увидеть, что это обстоятельство вело к разладу между управлением боем и управлением движущей силой корабля. В этом-то и скрыта суть, которая не изменяется с изменением рода двигательной силы. Неудобство и несостоятельность такой системы были очевидны тогда и очевидны в настоящее время; логика фактов постепенно привела к соединению этих двух функций в руках одного корпуса офицеров, и в результате получился современный флотский офицер, в широком понимании термина [67]. К несчастью, в этом процессе слияния позволили взять верх менее важной функции; флотский офицер стал более гордиться своей ловкостью в управлении двигательной силой судна, чем умением воспринимать боевую действительность. Дурные последствия этого недостатка интереса к военной науке делались особенно очевидными, когда офицер достигал чина, при котором ему вверялось командование флотом, так как здесь именно знание военного дела наиболее ценно и предварительная подготовка в нем необходима; но и при командовании отдельным кораблем этот недостаток давал себя знать. От упомянутого ложного направления гордость моряка, особенно в английском флоте, заступила место гордости воина по профессии. Английский морской офицер более заботился о том, что уподобляло его коммерческому капитану (шкиперу), чем о том, что делало его военным в профессиональном смысле. Во французском флоте результат был не столь печальным – благодаря, вероятно, более воинственному духу правительства, в особенности дворянства, которому офицерские звания предоставлялись на исключительной основе. Невозможно было, чтобы люди, все сотоварищество которых было военным, все друзья которых смотрели на военную службу как на единственную достойную дворянина, думали больше о парусах и снастях, чем о пушках или о флоте. Английский корпус офицеров был другого происхождения. Следующее хорошо известное выражение Маколея имеет еще большее значение, чем думал сам автор: «Были моряки и были джентльмены во флоте Карла II; но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками». Дело не в отсутствии или присутствии джентльменов как таковых, а в том, что по условиям того времени джентльмены составляли по преимуществу военный элемент тогдашнего общества и что моряки после голландских войн постепенно вытесняли со службы джентльменов, а с ними пропадал и военный дух в том смысле, в каком это понятие отличается от простого мужества. «Даже люди такого хорошего происхождения, как Герберт и Рассел, адмиралы Вильгельма III, – говорит биограф лорда Хоука, – настоящие моряки, могли сохранить репутацию, только перенимая грубые манеры морских волков». Те самые национальные черты, которые делали французов худшими моряками сравнительно с англичанами, превращали их в лучших воинов – не по мужеству, но по искусству. До настоящих дней это направление сохраняется; во флотах латинских наций управление двигательной силой корабля уступает по значению военным обязанностям. Прилежание и систематичность, свойственные национальному характеру, заставляют серьезного французского офицера разбирать тактические вопросы логическим путем и готовить себя к управлению флотами не только в качестве моряка, но в качестве воина. В Американскую войну за независимость результат показал, что, несмотря на печальную беспечность правительства, люди, которые прежде всего были военными, хотя как моряки уступали своим противникам, могли встречаться с последними более чем на равных условиях в отношении тактического искусства, а в управлении флотами их превосходили. Мы уже указывали выше на ложную теорию, в силу которой французский флот избирал предметом своих действий не уничтожение врага, а какую-то другую конечную цель. Так французы свое тактическое искусство применяли к ошибочным стратегическим целям; но это не отменяет того факта, что в данном искусстве они как люди лучшего военного образования выше англичан – более моряков, чем военных. Мы не знаем с достоверностью, из какого класса происходили главным образом голландские офицеры; с одной стороны, английский морской историк говорит в 1666 году, что по большей части капитаны голландского флота были сыновьями богатых бургомистров и не имели никакого опыта, но получили это звание по политическим причинам – по распоряжению главы Генеральных штатов; с другой же стороны, Дюкен, способнейший французский адмирал того времени, восхваляет в 1676 году точность и искусство тех же голландских капитанов в выражениях, весьма нелестных для своих офицеров. Судя по многим данным, весьма вероятно, что голландские офицеры были, вообще говоря, коммерческими моряками, мало знакомыми с духом военной службы. Но благодаря той строгости, с какой государство и народный гнев наказывали виновных, эти офицеры, далеко не лишенные личной храбрости, быстро усваивали требования долга и военной дисциплины. Вот почему в 1672 году они вели себя иначе, чем в 1666 году.