Влияние морской силы на историю 1660-1783

Одна хорошо известная черта всех военных флотов того времени заслуживает здесь, между прочим, нашего внимания, так как ее настоящий смысл и значение не всегда, быть может, понимаются надлежащим образом. Командование флотом и отдельными судами часто вверялось "солдатам", т.е. офицерам армии, не привычным к морю и не знающим искусства управления кораблем, которое возлагалось в таком случае на офицера другого класса. Всматриваясь в дело внимательно, легко видеть, что это обстоятельство вело к разладу между управлением боем и управлением движущей силой корабля. В этом сущность дела, которая не изменяется с изменением рода двигательной силы. Неудобство и несостоятельность такой системы были так же очевидны тогда, как и в настоящее время, логика фактов постепенно привела к соединению этих двух функций в руках одного корпуса офицеров, и в результате получился современный флотский офицер, как этот термин понимается вообще{35}. К несчастью в этом процессе слияния допущено было одержать верх менее важной функции; флотский офицер стал более гордиться своею ловкостью в управлении двигательной силой судна, чем своим уменьем развить боевую действительность его. Дурные последствия этого недостатка интереса к военной науке делались особенно очевидны, когда офицер достигал чина, при котором ему вверялось командование флотом, так как здесь именно знание военного дела наиболее ценно и предварительная подготовка в нем необходима, но и при командовании отдельным кораблем недостаток последней давал себя знать. От упомянутого ложного направления произошло то, особенно в английском флоте, что гордость моряка заступила место гордости воина по профессии. Английский морской офицер более заботился о том, что уподобляло его коммерческому капитану, шкиперу, чем о том, что делало бы его военным в профессиональном смысле. Во французском флоте результат этот не был столь общим, благодаря, вероятно, более воинственному духу правительства, и особенно дворянства, которому офицерское звание было исключительно предоставлено. Невозможно было, чтобы люди, все сотоварищество которых было военным, все друзья которых смотрели на военную службу как на единственную, достойную дворянина карьеру, - могли думать больше о парусах и снастях, чем о пушках или о флоте. Английский корпус офицеров был другого происхождения. Следующее хорошо известное выражение Маколея имеет еще большее значение, чем думал сам автор его: "Были моряки и были джентльмены во флоте Карла II; но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками". Дело заключалось не в отсутствии или присутствии джентльменов как таковых, а в том, что по условиям того времени джентльмены составляли по преимуществу военный элемент тогдашнего общества, и что моряки, после голландских войн, постепенно вытесняли со службы джентльменов, а с ними и военный тон и дух, в том смысле, в каком это понятие отличается от простого мужества. "Даже люди такого хорошего происхождения, как Герберт (Herbert) и Рассел (Russel), адмиралы Вильгельма III,- говорит биограф лорда Хоука (Hawke),которые были настоящими моряками^ могли удержать за собой такую репутацию, только принимая грубые манеры морских волков (hardly tarpaulin)". Те самые национальные черты, которые делали французов худшими моряками сравнительно с англичанами, делали их лучшими воинами - не по мужеству, но по искусству. До настоящих дней это направление сохраняется; во флотах латинских наций управление двигательной силой корабля не имеет такого значения, как военные обязанности. Прилежание и систематичность, свойственные национальному характеру, заставляют серьезного французского офицера развивать и разбирать тактические вопросы логическим путем и готовить себя к управлению флотами не только в качестве моряка, но в качестве воина. В Американскую войну за независимость результат показал, что, несмотря на печальную беспечность правительства, люди, которые прежде всего были военными, хотя, как моряки, и уступали своим противникам, могли встречаться с последними более, чем на равных условиях в отношении тактического искусства, а в управлении флотами превосходили их. Мы уже указывали выше на ложную теорию, в силу которой французский флот избирал предметом своих действий не уничтожение своего врага, а какую-то другую конечную цель. Таким образом, французы свое тактическое искусство применяли к ошибочным стратегическим целям; но это не уничтожает того факта, что в этом искусстве они, как люди лучшего военного образования, были выше англичан - более моряков, чем военных. Мы не знаем с достоверностью, из какого класса происходили главным образом голландские офицеры, так, с одной стороны, английский морской историк говорит в 1666 году, что большая часть капитанов голландского флота были сыновьями богатых бургомистров и не имели никакого опыта, но получили это звание ради политических причин, по распоряжению президента Генеральных Штатов (Grand Pensionary); с другой же стороны Дюкень (Duqesne), способнейший французский адмирал того времени, восхваляет в 1676 году точность и искусство тех же голландских капитанов, в выражениях, весьма нелестных для своих офицеров. Судя по многим данным, весьма вероятно, что голландские офицеры были, вообще говоря, коммерческими моряками, мало знакомыми с духом военной службы. Но, благодаря строгости, с какою государство и народный гнев наказывали виновных, эти офицеры, далеко не лишенные блестящей личной храбрости, скоро усваивали требования долга и военной дисциплины. Вот почему в 1672 году они вели себя иначе, чем в 1666 году.