Влиятельные семьи Англии. Как наживали состояния Коэны, Ротшильды, Голдсмиды, Монтефиоре, Сэмюэлы и Сассуны

Соломон Шехтер был разочарован тем, в какую сторону пошел его ученик и покровитель. «Все это означает, – писал он, – не либеральный иудаизм, а либеральное христианство». В самом деле, в убеждениях Клода не было ничего такого, что могло бы покоробить унитарианина, а в унитарианстве ничего такого, что покоробило бы кого-то из его единомышленников. Монтефиоре не признавал божественности Иисуса, но и не отвергал его как ложного мессию, но, напротив, видел в нем одного из главных, может быть, даже самого главного пророка, всеобщего Исаию.

Главный импульс его группы состоял не столько в теологии, сколько в той важности, которую она придавала духу, а не букве иудаизма и социальному действию как форме обрядности.

Также евреи для нее были англичанами, немцами или американцами, то есть гражданами Моисеева вероисповедания, а не членами более широкой общности. Поэтому, когда в Англии начал распространяться сионизм, Монтефиоре бросился на борьбу с ним со всей яростью понтифика, борющегося с ересью.

Слово «еврей», заявлял он, означает не национальность, а религию. «Мы хотим быть англичанами или итальянцами по национальности, евреями по религии. Мы хотим быть евреями в старом смысле – который вкладывали в это слова наши деды, „подданные его величества, исповедующие еврейскую религию“, а не в новом смысле национальности».

Но если отвлечься от теорий, он считал, что еврейское государство непременно ухудшит положение евреев, живущих за его пределами: «Неестественно и лицемерно давать антисемитам право говорить: теперь у евреев есть своя страна и свое государство. Пускай они все и убираются туда. Давайте четко покажем, где им самое место: в Азии, а не в Европе, среди их народа, а не среди нашего… Наконец-то, будут говорить, евреи показали свое истинное лицо. Мы, антисемиты, всегда знали и всегда говорили, что их мнимое желание быть итальянцами, русскими или румынами и так далее – простое притворство. Они признали себя чужаками, которые хотят жить по-своему, своей национальностью. Давайте все будем поменьше слушать немногих еще остающихся лицемеров, которые подхалимствуют перед нами и хнычут про свой патриотизм… Давайте сделаем их положение настолько невыносимым, насколько возможно, чтобы их новый еврейский дом в Палестине заполнился как можно скорей».

Пугающая картина, во всяком случае, она определенно пугала Монтефиоре, и, распаляясь собственными аргументами, он утратил привычное самообладание и закончил выводом, который представлял собой чуть ли не призыв к оружию: «Так не опасен ли сионизм? Не пришло время разоблачить его и бороться с ним? Безусловно, сейчас не время для апатии и нейтралитета: каждый еврей, который желает остаться англичанином, должен публично заявить о своей позиции. Пришло время, когда нейтралитет означает предательство».

Это было написано уже после Декларации Бальфура. Монтефиоре вместе с другими ведущими представителями Родни пытался задушить декларацию еще до ее провозглашения; но, в отличие от остальных, он не успокоился еще долго после того, как битва была проиграна, даже после прихода к власти Гитлера. Более того, Гитлер был для Монтефиоре доказательством его предсказаний, побочным продуктом сионизма. «У Вейцмана, – написал он за год до своей смерти, – таланта больше, чем у всех остальных евреев в мире, вместе взятых. Он еврейский Парнелл[92], только еще способнее и, увы, респектабельно женат. Это неописуемо чудовищно. Но гитлеризм, по крайней мере отчасти, есть творение рук Вейцмана».

Биограф Клода Люси Коэн, одаренная писательница и дочь Артура Коэна, видела в либеральном иудаизме «единственную живую и долговечную форму вероисповедания, возможную для тех, кто был воспитан в английских институтах и западной культуре». Однако Либеральная синагога, подобно Реформированной, так и не стала общепринятой синагогой Родни в том смысле, в каком Храм Эману-Эль в Нью-Йорке стал «нашей» синагогой. Либеральная синагога, возможно, ближе подошла к их религиозным убеждениям, насколько они вообще думали о религии. Она была бесконечно ближе к их образу жизни, но в большинстве своем они оставались верны старым заведениям – Объединенной синагоге и синагоге на Бевис-Маркс.

Отец Монтефиоре оставил 456 тысяч фунтов, а мать – почти 1 миллион. Клод также получил значительные средства по завещанию дяди сэра Фрэнсиса Голдсмида и потому никогда не нуждался в том, чтобы зарабатывать на жизнь. Но он был необыкновенно трудолюбив. Невероятно, сколько ученых книг он написал. Изучение Ветхого Завета приносило ему громадное удовольствие. Пытаясь внушить своему маленькому сыну содержащиеся в нем смыслы и священную историю, он нашел это непростым делом и поэтому подготовил собственную пересмотренную версию: массивный труд в 1400 страниц с комментарием под заглавием «Библия для домашнего чтения», которая получила высокие оценки и хорошо продалась. Она выдержала три издания.