Военная контрразведка от «Смерша» до контртеррористических операций

— Не знаю. Просто человек такой был, что о людях думал. На следующий день, утром, буквально только прихожу на работу — звонок, и опять: «Козина — к Абакумову!» Иду и думаю: «Сейчас, наверное, скажет — уматывай!» Прихожу, а он сразу мне говорит: «Ну, вот что, я подумал и решил: будешь работать у меня. Мне такая стенографистка нужна — будешь работать моей личной стенографисткой». Откуда он знал, какая я стенографистка?! А я ничего сказать не могу! Понимаете, не было минуты, я еще не могла даже уяснить, что это такое и что я должна — противостоять, радоваться или наоборот? Да и чему радоваться-то?! Он мне зачем нужен был?! Я там, на фронте, уже почти четыре года была — как приехала туда желторотым воробьем, молоденькая такая, всех моложе — там меня все знают, я всех знаю. И не нужна была мне эта Москва, совершенно! Там, на фронте, был мой дом — хотя никаких любовных дел, ничего подобного не было!

— Стали опять отказываться?

— Нет, это я все так подумала — мы ж люди военные. А там в кабинете еще генерал Врадий был — начальник управления кадров и, видимо, заместитель по кадрам. Абакумов ему тихо так говорит: «Оформи ее моей личной стенографисткой и имей в виду: вот тут. — я точно не помню, он сказал то ли «мы ее», то ли «я ее», — наказывал. Сделай так, чтобы в личном деле этого не было». Врадий молча кивнул и исчез. Мне вроде тоже надо было уходить, но Абакумов продолжил: «Видишь, — он указал в конец своего длинного кабинета, — там стоит столик? И там телефон. Вот это твое рабочее место. Будешь приходить и здесь начинать работать — независимо, я здесь или не здесь. Садишься и работаешь». У двери, как он показал, стояли стульчик и телефонный аппарат. Раньше ли так было или только сегодня поставили — я не могу сказать, не знаю… Вот и весь разговор! Потом каждый день я приходила, садилась и работала.

— Кстати, как вы к Абакумову тогда обращались?

— Знаете, недавно, смотря его фотографии, я как раз подумала, что я не помню, как я к нему обращалась — потом, уже когда работала. Вряд ли, что по имени-отчеству, но вряд ли, что и по званию. Может быть, и никак.

— Работы очень много было?

— Нет, наоборот — раза два он мне подиктовал, и все. Но приходила я на работу всегда точно, в утреннее время. Я работала нормальный рабочий день, как все машинистки: они в 7 все заканчивали — и я так заканчивала работу и уходила. Он меня не задерживал никогда, никаких разговоров не было — почему или что? Наверное, я в первый же день спросила: «Можно мне домой уходить?» — «Можно». Но точно я этого даже не помню. А он-то, оказывается, уезжал из кабинета в 5–6 утра! Бывало, что я приходила — он уходил, по коридору шел, и слышно было, как он разговаривал, и видно было, что он заходил в кабинеты, но к кому он заходил, с кем разговаривал — не знаю. Но не с начальством — кабинеты начальников по разным местам были, а рядом был, я бы сказала, рядовой состав. Абакумов был очень внимательный человек к оперативному составу, к своим подчиненным.

— Как подчиненные относились к Виктору Семеновичу?

— Уважали — это видно было, чувствовалось это. Сама обстановка такая была, уважительная. Может, кто-то и боялся его, но не знаю, сомневаюсь.

— Какой-нибудь «рабочий» эпизод вы можете вспомнить?

— Знаете, в первые два дня работы у меня вообще не было. А потом вдруг утром 2 мая на моем рабочем столике зазвонил телефон «ВЧ». Беру трубку. Мужской, знакомый мне голос сразу читает «шапку»: «Начальнику Главного управления «Смерш» генерал-полковнику т. Абакумову В. С. Спецсообщение. Сегодня, 2 мая 1945 года, Германия капитулировала. Передал Сиднев».

— Сиднев — бывший начальник ГУКР «Смерш» Карельского фронта?

— Он самый, его от нас на 1-й Белорусский перевели… И вот он передал и спрашивает: «Кто принял?» Но у меня-то проблема возникла — я впервые услышала слово «капитулировала»! Как мне его писать?!

— Насколько помню, стенографические знаки могут обозначать и слоги, и слова, и даже целые предложения…

— Да, но здесь слово незнакомое, такого сокращения я не знала, ошибиться было никак нельзя, поэтому и записала его русскими буквами, а оно длинное! Из трубки кричат: «Передал Сиднев. Кто принял, черт возьми?!» Я дописала и так тихо, боязливо, почти шепчу: «Козина». Тут он меня сразу узнал — может, и по голосу узнал — и уже не кричит, а спрашивает: «Как ты сюда попала?» В смысле — в кабинет к Абакумову.

— Но ведь капитуляция Германии, как известно, была подписана 8 мая, в 22 часа 43 минуты…