Вокруг Петербурга. Заметки наблюдателя

Вслед за объявлениями в город Юрьев (ныне Тарту) приехал управляющий графа Менгдена – эстонец по имени Юлиус. В памяти эстонцев-переселенцев осталось только одно имя этого человека, сыгравшего в их судьбе не самую благовидную роль. Но все это будет потом, а пока Юлиус, обещавший едва ни не молочные реки в кисельных берегах, стал набирать партию переселенцев. Его речи возымели действие: желающих ехать оказалось даже больше, чем требовалось. По всей видимости, не очень сладко жилось им в своем родном краю: от хорошей жизни ведь не убегают…

Начинать новую жизнь на новых местах отправилось более сорока семей из самых разных уголков тогдашней Эстляндии. Большинство из них, как говорится, «сожгли за собой все мосты»: бросили свои хозяйства, продали инвентарь и скот, сложили на телеги самые необходимые пожитки и тронулись в путь – на чужбину за счастьем. В далекий тихвинский край!

В дороге они натерпелись немало трудностей и лишений. Часто болели дети, не было сил у стариков, а у тех, кто все-таки решил брать с собой скот, начался его падеж. Сложности испытывали переселенцы еще и потому, что не владели русским языком.

Тем не менее, назад дороги уже не было, а впереди их ждали, судя по обещаниям, чуть ли не райские кущи. Но не тут-то было! В тихвинском крае переселенцев ожидало жестокое разочарование. Вместо земель, годных для возделывания, им отвели лесные делянки вдали от жилья и воды. Вместо отдельных домов переселенцам предоставили бараки на десять семей. Ни о каких ссудах на первоначальное обзаведение и устройство не было и речи, не вспоминал никто и об обещании возместить дорожные расходы.

Говорили, что виной всему был тот самый управляющий графа по имени Юлиус: он оказался обычным авантюристом и мошенником. Граф выдал ему десять тысяч рублей на обустройство переселенцев, а тот, получив их, тотчас же сбежал вместе с деньгами.

Положение переселенцев оказалось отчаянным. Некоторые не располагали вообще никакими средствами к существованию. Тем не менее, приходилось хоть как-то устраиваться. На расчищенных в течение первого лета от леса и вспаханных полянках посеяли рожь, с весны следующего года начали строиться на своих участках. Однако аномально холодная весна погубила все надежды: погибли посевы, впереди вставал страшный призрак голодной осени.

Переселенцы потянулись куда глаза глядят. Несколько семей, впрочем, вернулись через несколько лет на свои прежние участки, не найдя и в других краях ничего лучшего. А некоторые так и пропали – от них потом не было никаких известий. Остается надеяться, что где-то им улыбнулось счастье, и дела их наладились…

Как отмечалось в 1911 году, автор публикации в «Новгородской жизни», в самом начале 1900-х годов на землях Менгдена жило около десятка эстонских семей, а за десять лет осталось только четыре: три семьи из первых переселенцев и одна позднейшая, приехавшая в 1890-х годах. Причем из трех самых «старых» семей только одна не покидала свой участок, дабы попытать счастья в других краях.

Две из четырех эстонских семей жили хорошо, а хозяйства двух других приходили в упадок. Семьи были велики, расходов много, а доходы малы. Но вот парадокс: несмотря на все эти обстоятельства, эстонские переселенцы жили более зажиточно, чем большинство окрестных русских крестьян. По этому поводу окрестные крестьяне без всякой зависти и не без уважения говорили: «Дивья им жить. Ены чухны. Ены умеют». Напомним, «чухнами», или «чухонцами», с давних пор жители Петербурга и губернии беззлобно называли карело-финское и эстонское население, проживавшее в этих краях.

С участков, величиной от 15 до 25 десятин, они собирали хлеба столько, что им хватало и аренду заплатить, и самим прожить. Арендную плату они вносили деньгами, вырученными от продажи овса и молочных продуктов. В лучшие годы некоторые эстонские семьи имели по три лошадей и четыре коровы, остальные – по две лошади, но зато одна из них – пять коров. Держали переселенцы и овец, из их шерсти женщины пряли материю на платье, а также они изготовляли холст из льна.

В Тихвинский уезд эстонцы перенесли приемы крестьянского хозяйства со своей родины. Здесь были те же четыре поля: одно под паром, другое засеяно рожью, третье – овсом, а четвертое – частью житом, а частью льном. Постройки переселенцев тоже были эстонского типа, только с непременной русской печью в избе. Ко двору примыкал огород, где выращивали картофель, капусту и другие овощи. Сельскохозяйственными машинами эстонские колонисты не пользовались – работали старым дедовским способом: пахали, сеяли, молотили так, как это делали на их родине, откуда они уехали, почти полвека назад.