Волки Второй мировой войны. Воспоминания солдата фольксштурма о Восточном фронте и плене. 1945

Кратко рассказывая не только о разрушенном Гамбурге, но и обо всем своем потерпевшем крушение мире, Носсак говорит, как он почувствовал, «до какой же ужасающей степени нам пришлось терять связь со всем тем, что было нам когда-то дано». Носсак подчеркивает невозвратную потерю, которую, по его словам, можно было отнести к самому горестному, о чем можно было думать или говорить, представляя, как канул в пучину разрушений бесценный немецкий город. Теперь можно только представлять те навеки исчезнувшие возможности, которые создали бы реальность, отличную от тех неотвратимых бед, в которые он был ввергнут благодаря деятельности нацистского государства. Можно себе представить, насколько близок к гибели был сам Носсак, и эта фраза означала и то, что человеческие жизни не должны быть обречены на насилие, гибель и уничтожение. Однако по воле людей, главным образом самих немцев, миллионы из них были предоставлены такой участи.

Слова «можно было бы» передают всю глубину отчаяния, которое, вероятно, ощущал Носсак, когда вспоминал отрывок из разговора, который он однажды случайно услышал в пережившем катастрофу Гамбурге.

Обращаясь к своей дочери, старая женщина заметила:

– Разве я не говорила тебе всегда, что ты могла бы… – после чего, как вспоминает Носсак, дочь буквально взвыла, как смертельно раненное животное.

Далее Носсак продолжает, что «в наши дни, когда кто-то в разговоре вот-вот готов обратиться к области «можно было бы», кто-то другой сразу же резко обрывает его или просит замолчать; либо говорящий сам замечает это за собой и резко прерывает себя же: «Ну ладно, это не важно».

Тональность «волков Второй мировой» не похожа на размышления Носсака о судьбе Гамбурга, но эти воспоминания написаны в таком же минорном ключе. Настроение Ханса Тиля менее меланхолично, он не прибегает к поэтическому стилю, как его современник из Гамбурга. Они жили при совершенно разных жизненных обстоятельствах: Носсак – романист, житель города, а Тиль – фермер, выходец из Восточной Пруссии, местности, географически и культурно отдаленной от современного города. Однако этих двух уроженцев Германии связывает не только общее имя. Они похожи на братьев, хорошо понимающих один другого.

Насколько известно, Носсак и Тиль никогда не встречались, но они хорошо поняли бы друг друга, так как их объединяет одинаковая позиция по отношению к нацизму, которую Ференбах метко охарактеризовал как «встревоженная покорность». Оба были лояльными режиму немцами, но ни в коей мере не убежденными нацистами. Пусть они, как в случае Тиля, выступили на защиту родной земли или, как Носсак, глубоко переживали разрушение родного дома, ни тот ни другой не связывал свои надежды с победой нацистского режима, не доверяли вождям Третьего рейха. Как патриоты и как личности, они множеством способов проявляли себя как «встревоженные немцы».

И Носсак, и Тиль понимали, что их народ идет неверным путем. Они чувствовали обеспокоенность, поскольку не понаслышке знали, какими катастрофическими могут быть результаты нацизма. Но они были обеспокоены тем, что по своей собственной воле оказались на стороне нацистского режима, а не тем, что ему надо было сопротивляться. В значительной мере, независимо от того, как активно они действовали, оба этих человека смирились с сомнительностью своего существования, с тем, что оказались в «серой зоне». Это выразилось в том, что оба они были верны Германии периода нацизма, времени, о котором они могли сожалеть и даже относиться к нему с омерзением, но не в такой степени, чтобы попытаться оказать сопротивление правителям, крушение и конец которых был близок. Оба понимали это и даже считали такой конец заслуженным.

До 1943 года Носсак написал множество произведений, в том числе пьес и стихов, но, в противоположность заявлениям некоторых о том, что нацисты не позволяли их публиковать, считал, что он сам, а не нацистское государство, выступал в роли собственного цензора. Как бы неприятен ни был лично ему нацизм, он не поднимал свой голос в протесте против режима, и его настороженное отношение никогда не ставило его на путь противодействия нацизму. Негативная оценка национал-социализма Носсаком стала достоянием общественности только тогда, когда давать ее стало безопасным и даже политически оправданным.