Волшебная гора

– Я вам не позволю! – кричал он. – Во-первых, я никакой не содержатель, не владелец! Я здесь служащий! Я врач! Только врач, понимаете вы?! А не какой-нибудь сводник! Не какой-нибудь синьор Аморозо с виа Толедо из прекрасного Неаполя, понимаете вы?! Я слуга страждущего человечества! А если вы изволите иметь иное представление о моей персоне, то можете оба отправляться к чёртовой бабушке, в болото или к свиньям, по собственному усмотрению! Скатертью дорожка!

Большими шагами направился он к двери, ведущей в приёмную рентгеновского кабинета, рванул её и с шумом за собой захлопнул.

Братья растерянно обернулись к доктору Кроковскому, но тот уткнулся носом в свои карточки и, казалось, весь ушёл в них. Они наспех кое-как оделись. На лестнице Ганс Касторп сказал:

– Вот ужас-то! Ты когда-нибудь видел его таким?

– Нет, таким ещё никогда. Он разбушевался, как большой генерал. В таких случаях ничего другого не остаётся, как соблюдать безукоризненную корректность и дать грозе пронестись. Конечно, он раздражён этой историей с Полипраксиосом и Нольтинг. Но ты заметил, – продолжал Йоахим, и видно было, как радость одержанной победы подымается в нём и распирает ему грудь, – ты заметил, как он сразу сбавил тон и капитулировал, когда понял, что я не шучу? Нужно только твёрдо держаться, не дать себя сбить. Теперь у меня имеется какое-никакое, а разрешение – он сам сказал, что я скорее всего выкарабкаюсь и через неделю двинемся… через три недели я буду в полку, – поправился он, выводя из игры Ганса Касторпа и относя вырвавшиеся в радостном возбуждении слова только к самому себе.

Ганс Касторп промолчал. Он ничего не сказал ни о полученном Йоахимом «разрешении», ни о разрешении, данном ему, которое тоже не мешало обсудить. Он готовился к процедуре лежания, сунул градусник в рот, быстрыми уверенными движениями, с искусством, доведённым до совершенства, в полном соответствии с освящённой здесь практикой, о которой и понятия не имеют на равнине, завернулся в оба одеяла верблюжьей шерсти и замер, укутанный и неподвижный как колода, в удобном своём шезлонге среди холодной сырости надвигавшегося раннего осеннего вечера.

Низко нависли дождевые тучи, фантастический флаг был спущен, кое-где на мокрых ветках большой пихты ещё лежали клочья снега. Снизу, с общей галереи, откуда более года назад впервые до его слуха донёсся голос господина Альбина, подымался приглушённый шум болтовни, а лицо и руки принимавшего процедуру всё сильнее коченели от мозглого холода. Но он к этому привык и был благодарен здешнему, давно ставшему единственно для него мыслимым положению в жизни за дарованное ему право лежать в укромном уголке и размышлять обо всём.

Итак, решено, Йоахим уезжает. Радамант его отпустил – не rite, не как вполне здорового, но всё же отпустил, отчасти даже одобрив проявленную им твёрдость духа. Он отправится вниз по узкоколейке в Ландкварт, в Романсхорн, пересечёт широкое бездонное озеро, по которому в балладе проскакал всадник, и через всю Германию поедет домой. Он будет жить там, в равнинном мире, среди людей, которые и понятия не имеют о том, как следует жить, ничего не знают о градусниках, об искусстве заворачивания в одеяла, о спальных мешках, о троекратных обязательных прогулках, о… даже трудно сказать, трудно перечислить всё, чего люди там не знают, но мысль, что Йоахим, после проведённых здесь наверху полутора с лишним лет, вынужден будет жить среди непосвящённых – мысль эта, относившаяся к одному лишь Йоахиму и разве что очень отдалённо, в виде некоего допущения приложимая и к нему, Гансу Касторпу, – привела его в такое расстройство, что он зажмурил глаза и замахал рукой. «Невозможно, невозможно», – пробормотал он.