Восхождение в горы. Уроки жизни от моего деда, Нельсона Манделы

– Мне было девять лет. Отец проводил с каждой из своих жен по неделе: четыре жены – четыре недели; так что к нам он приходил раз в месяц. А в тот день он пришел к моей матери вне «расписания». Вернувшись домой, я увидел его в ужасном состоянии – он все кашлял, кашлял, кашлял. Отец пробыл с нами несколько дней. Потом пришла его младшая жена, чтобы помочь моей матери ухаживать за ним. Однажды вечером он попросил принести свою трубку, а мать не хотела ему ее давать. Она сказала: «Нет. У него, скорее всего, какая-то болезнь легких. Курить ему нельзя». Думаю, она была права, но отец не обращался к врачу – он к этому не привык. Он все просил и просил свою трубку, даже кричал: «Принесите мою трубку!» Никто в доме не спал – его состояние все ухудшалось. Наконец младшая жена набила трубку табаком и принесла ему. Закурив, он успокоился. Потом покурил еще немного. Так и умер – с зажженной трубкой в руках. Я помню этот запах табака в воздухе.

Я слушал его и не понимал, зачем он вдруг решил мне об этом рассказать. Тогда я не придал этому особого значения – Старик постоянно рассказывал истории.

– Когда умер мой отец, – сказал он, – я не был готов к такому горю.

– Да разве ты мог быть готовым, дед? Ведь ты был еще совсем мальчишкой!

– Даже повзрослев, я искал его внутри себя.

Я посмотрел на часы:

– Дед, мне пора в университет.

– Да-да, хорошо. – Он встал, чтобы проводить меня до двери. – Я очень горжусь тобой, Ндаба. И твой отец тоже тобой очень гордится.

Уже на полпути к машине я обернулся и крикнул ему «Пока!». У меня были свои дела – меня ждали люди, экзамены, каникулы. Я жил насыщенной жизнью студента, который, наконец, нашел свой путь и летел к цели на всех парах. Время шло, и я стал замечать, что отец начал терять в весе. Его худоба приобрела болезненный вид, а я продолжал твердить себе, что это нормально. Он все повторял:

– Я в порядке, не переживай, все будет хорошо.

В декабре 2004 года отца положили в больницу, и тогда стало ясно, что добром это не кончится. Мандле наконец надоело мое нежелание принимать действительность.

– У отца СПИД, – прямо сказал он. – Это он заразил твою мать. Как еще, по-твоему, она могла его подцепить?

Я не мог поверить, что стою в коридоре той самой больницы и отчаянно сглатываю тот же ком в горле, что ощущал, когда два года назад врач сообщил мне о болезни матери. Я не был готов к этому ни тогда, ни теперь и был совершенно раздавлен. Я был зол – на людей за то, что они скрывали от меня правду; на себя самого, что не догадался. Мне хватало мозгов, чтобы сделать выводы, – я просто не хотел в это верить. Я ПРЕДПОЧЕЛ СЛЕПОТУ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ОН УМЕР. Я НЕ БЫЛ ГОТОВ СНОВА ПОГРУЗИТЬСЯ В ЭТО МОРЕ СКОРБИ.

Но самое главное – я не был готов снова жить во лжи. Я знал, что специалисты по коммуникациям снова насядут на нас, заставляя говорить заученные фразы, требуя от общественности оставить нас в покое в эту минуту скорби, отметая грязные слухи. К черту их всех! Меня беспокоили только Мбусо и Андиле. Им тогда было двенадцать и девять. Пока отец умирал, я сделал еще одно тяжелое открытие: тетя Маки уже давно знала о том, что у отца ВИЧ, и предпочла не говорить об этом остальным членам семьи. Я ощутил тот же прилив ярости, что и тогда, когда узнал, что мать скрывала от меня правду. Я все повторял:

– Так нельзя. Нужно сказать Мбусо и Андиле.

– Нет, – отвечала она. – Они не должны узнать.

– Тетушка, но ведь об этом расскажут на международном телевидении. Даже если мы не позволим им смотреть, другие дети в школе… Они ведь как зверята. Это не их вина. Они просто повторяют то, что слышат дома.

– Они еще маленькие. Они не поймут.

– Именно поэтому те, кому они небезразличны, должны усадить их рядом и все объяснить! Ты можешь сказать, что это пневмония – выдумать все, что угодно, привести любые доводы, но люди все равно продолжат копаться и домысливать. Люди не дураки. И если ты продолжишь все отрицать, то, значит, и ты причастна к стигматизации, которая в том числе тоже убивает его.

– Вот только не надо перекладывать вину на меня! Я делаю все во благо семьи. Тебе не кажется, что эта семья достаточно дала людям? Что она уже настрадалась? Теперь мы еще должны брать на себя ответственность за весь мир?