Воскрешение сердца

Солнце ярко освещало синее небо, прозрачность воздуха освежала не только движение и жертвенность человеческих желаний, она, эта лирическая прозрачность, освежала и само намерение жизни, в которую введены все смертные.

Ветер особенною теплотою ластился ко всему: к земле, к деревьям, к людям! Сама природа ожидала чего-то, волнуясь и наслаждаясь красотою своего образа. Чистота дня отвевала не один покой, а и блаженную радость, разливающуюся с такой сияющей высоты.

Марсэлина не ощущала прежней боли, она, упоенная благодатью Малыша, напевавшего сладостную песнь, готовилась принять дух своего сына, который вот-вот объявит о своём сладостном рождестве. И он родился легко, весьма безболезненно, сверкающая белизна простыней обагрилась лишь кровью, и родившийся человечек возвестил о своём появлении, но это не был ангельский голосок, то был отчаянный крик, напугавший Малыша.

Он замолк, затих, и его дивная песнь оборвалась в момент. Не мог дольше удерживать благостный момент. Да и сам момент провозвестил приток боли. Но никто, никто из присутствующих не обратил на это должного внимания, ведь родился сын! Дивный, красивый, розовощёкий, с золотыми кудрями; чёрные глаза его засверкали, как звёзды в ночном океане неба.

–Ангел! – Воскликнул Энтони, взглянув на желанного сына.

–Ангелочек! – Вторила Марсэлина и совершенно позабыла о Малыше, который тихонько дышал на груди Ортонсольза, не испытывая притом каких-либо дурных намёков. Его душа была лучезарна и покрыта великой любовью к тем, кто окружал его, и кто так нежно заботился о нём.

В эту секунду сердце матери покрылось мраком. Малыш загрустил, потому что мрак коснулся его невольно, отчётливо. Подлая тень проскользнула внутрь, и мальчик застыл в холодности чувства незнакомого, неприятного. Вздрогнул немного, и что-то страшное выползло наружу на детское личико.

–Что с тобой? – Спросил Ортонсольз, обнимая и целуя напуганного Малыша в лобик, но даже и этот щадящий жест не прогнал тучи из души Малыша. – Родился твой братик, такой красив… – И осёкся на полуслове, не осмелившись вымолвить конечный итог.

Малыш посмотрел в глаза с такою недетскою мольбою, и этот взгляд потряс Ортонсольза! Он осознал, что отныне, с открывшейся минуты, судьба Малыша будет совершенно другой. Но разве в силах слуга изменить смысл, нависший приговором?! Сказал только:

–Всё хорошо…

–Да…

Они лобзали святость Иисуса.

–Мяу… Мяу… – А кот почему-то убежал под диван. Забился в самый дальний угол и никак не хотел себя показывать, хотя мальчик звал его и пытался вытащить на волю рая. Но тот, словно заколдованный, сидел там тихонько.

–Иди сюда, шалун! – Позвал Малыш и засмеялся. – Чего испугался? Я с тобой, никто тебя не … Иди, иди ко мне, ну, пожалуйста, вылезай скорее, будем играть… – Мальчик упрашивал своего любимого котика ласковыми речами.

–Мяу-мяу… – Лишь отзывался тот из-под дивана.

–Ну, глупыш?! Не бойся…

Кот словно что-то почувствовал, будто бы прозрел нечто на кошачьем чутье, его сладкая мордочка тоже опечалилась, потускнела, он с опаской вылез из-под дивана, но едва мальчик погладил его по голове, успокоился и стих. – Мяу… – И доверительно прижался к руке своего друга.

–Умница… Мы никогда не расстанемся с тобой!

–Мяу…

Энтони старший и Марсэлина так радовались своему сыночку, что совсем позабыли о Малыше, которому тоже необходима их внимательная забота, постоянная любовь. Теперь же почти всё свободное время Энтони проводил с сыном, рождённым от его плоти и крови, наслаждаясь при этом неземной красотой мальчугана с золотыми кудряшками. И он уже не в состоянии был делить чувства с Гумисолем, ничего не имевшим общего с его очерствевшей душой. Сердце как-то онемело мгновенно, и только одна нежность жила в нём – нежность к своему единственному сыну! И законному!

Разве на таком равновесии он мог думать о другом сыне?! Не мог и не думал, лишь ожесточался и становился хладнокровным, порою даже жестоким. Бывало и бил Малыша, не сильно, как-то убого, словно обличал своё нетерпение и поспешность. Изменить же свои права даже и не пытался.

Марсэлина тоже свивала заботу о втором ребёнке. Она реже и реже приходила в спальню Малыша, потому что, видя, какие разные братья осязают единую историю жития, не могла лицезреть без стонов и вздохов, без ропота и суда, на своего первенца. И мало-помалу совсем перестала навещать маленького гения. На такой зыбучести нрава и равнодушия холод бездны уже явно ютился на пороге этого дома, обещая ему горькие перемены.

Вся ласка и любовь теперь принадлежала Энтони младшему, мальчугану с обликом ангела. Дом, словно 'oжил. Свет лился на счастливом смехе, а другая часть дома, самая крохотная его мера, дышала горьким и болезненным вздохом. Пролетали дни, пробегали ночи. Сутки скакали не резво, а постепенно.