Воспоминания

По ночам старый Бабай, похлопывая в дно старого ржавого ведра, поет старинные заунывные восточные песни.

Кое-где в степи виднеются косяки (табуны) лошадей, пасущиеся без табунщика, а охраняемые аргамаками – жеребцами, приученными сторожить кобыл. Эти аргамаки очень злы и способны загрызть человека, если тот попытается увести какую-нибудь кобылу из табуна.

Тут же в степи тяжелые медлительные волы пережевывают свою жвачку, погромыхивая привязанными к их шее глухими колокольчиками. Пастухи развели костер, и один из них что-то медленно наигрывает на дудочке.

Днем эти волы пашут жирную черную степную землю, запряженные по пяти пар в плуг.

Они знают приказание, и когда пахарь покрикивает на них: "Цоб" (направо) и "Цобе" (налево), то они послушно берут то направление, которое пахарь им указывает.

Тяжелый плуг выворачивает огромные пласты жирной черной земли, в первый раз на своем веку тронутой земледельческим орудием.

Это пашут под озимую пшеницу. Яровая только что поспела, и в нашем хозяйстве началась жатва пшеницы "белотурки", как ее здесь называли.

Нанятые на лето рабочие разбили в поле свои палатки, в которых многие из них живут с семьями. Пищу дни готовят под открытым небом в подвешенных на треугольные козлы котелках.

Вечером, после захода солнца, бывало видно, как все жнецы и жницы возвращаются к своим палаткам, разводят костры и варят себе ужин. Попахивает дымком и похлебкой.

Люди чинно рассаживаются вокруг дымящегося котла и молчаливо хлебают деревянными ложками из общей посудины.

Над головами опрокинуто темное небо с мигающими на нем звездами. А вокруг расстилается бесконечная степь с теряющимся в темноте горизонтом.

Поспешно сжав одно поле, жнецы переходят на другое, оставляя на жнивьях большое количество неубранных колосьев.

Ханна не могла видеть этой расточительности. Она всегда восставала против ненужной траты чего бы то ни было.

– Waste {Расточительство (англ.).} – это большой грех, – говорила она.- Каждая вещь стоит человеческого труда, и уничтожать ее не следует. Сколько человек могло бы прокормиться этими брошенными в поле колосьями, которые погибнут, никому не принеся пользы.

Когда она раз об этом упомянула при папа, он сказал:

– Вот вам с детьми занятие: наберите, сколько сможете, снопов, и я дам их обмолотить.

Мы обрадовались этой мысли и стали с Ханной усердно собирать колосья.

– Это занятие тоже переносит меня в библейские времена, – говорит Ханна, – когда Руфь ходила "gleaning" (собирать колосья).

Бродя по степи под палящим солнцем и подбирая колосок за колоском, мы набрали несколько снопов и отдали их обмолотить.

Молотьба в Самаре производилась следующим образом: несколько лошадей ставились в круг с привязанными хвостами к уздечке стоящей сзади лошади. Составившийся таким образом сомкнутый круг из лошадей погонялся стоящим в середине его человеком.

Под ноги идущих шагом лошадей бросались снопы, из которых таким образом вымолачивалось зерно.

Из набранных нами снопов вымолотилось приблизительно по пуду на каждого из нас.

Мы были в восторге от того, что могли так много работать…

Глава XVI

Папа, Степа, Ханна и даже маленькая Маша усиленно пили кумыс. С утра они отправлялись в кибитку, где их приветствовал утонченно вежливый и благообразный старый башкирец Мухаммедшах Романович.

Сидя на положенных на пол коврах и подушках, со скрещенными по-турецки ногами, он сначала мешал в кожаной посудине кислый и жидкий кумыс, потом наливал его ковшом из карельской березы в такую же плоскую чашу и с поклоном подносил своему гостю.

Папа, бывало, возьмет чашу с кумысом в обе руки и одним залпом выпивает ее до дна, ни разу не отрывая от нее рта. А чаша большая – вместимостью в целую бутылку, а то и больше.

Мухаммедшах только ждет, когда папа кончит, чтобы опять налить ему вторую чашу.

Иногда папа выпивает и вторую и только похваливает…

Я кумыса не пью. Он мне не нравится, и так как я совершенно здорова, то меня к этому не принуждают.

Пока мужчины пьют, я захожу за ситцевую занавеску, где живут жена Мухаммедшаха – Алифа и его внучка – Хадия. Алифа – милая приветливая старушка, такая же степенная и вежливая, как ее муж. Хадия – молодая, очень красивая стройная девушка, с немного выдающимися скулами, прекрасными черными глазами и очаровательной улыбкой.

Женщины не показываются мужчинам, и когда Хадии приходится проходить мимо пьющих в кибитке мужчин, она накидывает на голову свой черный бархатный кафтан и быстро проскальзывает в дверь.

В отделении женщин я помогаю болтать кумыс. В высокие кожаные мешки, сделанные из лошадиных шкур, наливается кобылье молоко, потом оно заквашивается старым кумысом и взбалтывается длинными деревянными болтами. Чем больше кумыс взболтан, тем он считается лучше.

Я становлюсь на цыпочки перед высоким бурдюком,- так называются эти кожаные мешки, – беру в руки болт и стараюсь болтать его так же, как это делают башкирки. Но у меня на выходит того беспрерывного мягкого звука, какой выходил у них.