Воспоминания

Осенью этого года я посетила свою милую старую приятельницу, и мы, как всегда, поговорили душа в душу о самых важных предметах. Я не подозревала того, что она стояла уже одной ногой по ту сторону жизни, хотя видела в ней все большее и большее ослабление жизненных интересов и все увеличивающийся рост духовной жизни.

Уехав к себе в деревню, я 18 октября 1911 года получила следующую телеграмму от И. И. Горбунова:

"Мария Александровна скончалась сегодня, вторник, семь утра. Ждем вас и распоряжений.

Горбунов".

Зная, что Мария Александровна не исповедовала православной веры, и зная, что она желала быть похороненной без церковного обряда, я в этом смысле и телеграфировала в Овсянниково. В то время я не могла покинуть своей семьи и узнала подробности кончины Марии Александровны и похорон ее тела только со слов очевидцев.

Сторожем в Овсянникове в то время был близкий по убеждениям Марии Александровне крестьянин соседней деревни П. И. Скворцов. Старушка любила его и часто беседовала с ним по душе. Накануне ее смерти Скворцов был обеспокоен большой слабостью Марии Александровны и предложил ей телеграммой вызвать Горбуновых, которые переехали уже в Москву. Мария Александровна очень энергично запротестовала.

– Умоляю вас, Петр Иванович,- говорила она ему,- не беспокоить из-за меня.

Если я почувствую себя очень худо, то я уеду в Звенигород и лягу в больницу к Дмитрию Васильевичу {Дмитрий Васильевич Никитин, главный врач земской больницы в Звенигороде, друг Марии Александровны и нашей семьи. В день ее похорон он написал мне из Овсянникова: "Опустили в могилу милую Марию Александровну. После Льва Николаевича она оставалась совестью всех нас…"}.

Скворцов ее послушался, но не был спокоен на ее счет. На другой день, как только он проснулся, он пошел ее проведать. Мария Александровна лежала на постели лицом к стене и широко раскрытыми глазами смотрела на стену, на которой висели рядом распятие и портрет отца. Она ничего уже не говорила. И так, постепенно угасая, она тихо перешла из этой жизни в другую.

Приехало несколько друзей хоронить Марию Александровну. Ею была, оставлена записка, написанная в феврале того года, в которой она просила похоронить ее без соблюдения церковного обряда, так как она уже тридцать лет, как отошла от православной церкви. В конце записки она обращалась к властям с просьбой не наказывать ее друзей за то, что они исполнят ее просьбу.

По словам присутствующих, погребение прошло очень просто и трогательно. Тело положили в простой деревянный гроб и опустили в вырытую могилу под березками, у края огорода, над которым столько лет трудилась милая старушка. Когда тело ее было засыпано землей и над могилой образовался небольшой удлиненный холмик, все несколько минут постояли над ним с непокрытыми головами. Потом Горбунов сказал:

– Прощай, милая сестра! Дай бог всем нам прожить так, как прожила ты {Любопытно, как отнеслись власти к гражданским похоронам М. А. Шмидт. Горбунов и живший в то время в Овсянникове П. А. Буланже были привлечены к ответственности, как распорядители похорон, и приговорены к годовому аресту. Несмотря на то, что я неоднократно заявляла о том, что М. А. Шмидт похоронена без церковного обряда в моем имении по моему распоряжению и что поэтому я прошу привлечь меня в качестве обвиняемой или, по крайней мере, в качестве свидетельницы, я никакого ответа на мои заявления не получила. В ответ на ходатайство Горбунова о вызове меня и некоторых других лиц свидетелями по этому делу Горбунов получил бумагу, в которой было сказано, что ходатайство его оставлено без последствий, "так как обстоятельства, подлежащие рассмотрению через этих свидетелей, не только не могут иметь для дела полезное значение, но вовсе к делу не относятся и являются излишним загромождением судебного дела побочными данными".}.

Вот и вся история простой, скромной и несложной жизни "старушки Шмидт". Думаю, что если бы пожелание нашего общего друга Горбунова могло бы исполниться и все мы хоть немного приблизились бы в своей жизни к жизни Марии Александровны, то много радости и счастья прибавилось бы между людьми. Казалось бы, чем была замечательна эта незаметная, скромная труженица? А когда взвесишь все те качества, которыми она была богата, то и видишь, что встречаются они очень редко.

Любовь к людям, любовь и милосердие к животным; покорность в болезни и горе; радость в труде, – вот ее положительные качества. И при этом отсутствие самодовольства, лени, зависти, жадности, осуждения ближнего… Это ли не подвижническая жизнь? И если эта старая, слабая, больная, воспитанная в относительной роскоши и праздности женщина могла так переработать себя, то никому из нас нельзя отчаиваться. Общими усилиями мы могли бы устроить жизнь, в которой было бы побольше настоящего братства, настоящего равенства, настоящей любви, чем мы это видим теперь.