Воспоминания о давно позабытом

Так вот, здесь описаны преимущественно впечатления от полузабытых или почти забытых песен. От иных осталась лишь пара строк, которые я приведу, чтобы они не исчезли вовсе. Ведь многие песни исполняют не с возвышения и без музыкального сопровождения. Знатоки утверждают даже, что лучшие песни это те, которые произносятся сами собой, не слишком членораздельно. Их не поют громко, а напевают именно по две-три строчки, прочее забывается. Эти же две строки, или одна строка, или даже полустрока иногда становятся речением, истоки которого утрачены.

Мать рассказывала мне, как во время Гражданской войны в их городок приехали уличные певцы. Исполнив несколько песен, они протягивали руки за платой, которая в те времена была натуральной, в виде продуктов питания, а получив ее, продолжали:

Мы бы спели вам опятьДайте сахару фунтов пятьЛапотяпотя!Лапотяпотя!

Просимая цена была фантастически высокой, но припев «лапотяпотя» звучал завораживающе.

Часть песенного материала занесена детскими чернилами в тетрадки юных школьниц. Преимущественная доля этих стихов прочно забыта по причине дурного качества. Но я недавно поймал себя на бормотании чего-то вроде «Джон-Грей красавец…» как раз из этих тетрадок. Привожу то, что помню:

В стране далекой югаТам где не свишет вьюгаЖил-был испанецДжон-Грей красавец…

Испанец, красавец. «Свищет вьюга» тоже как будто довольно талантливо. Был там и припев:

У Джон-Грея денег хватитДжон-Грей за все заплатитДжон-Грей на все готов!

Или:

Джон-Грей всегда таков!

А вот что пела маленькому Бобу Акселю сосланная в Мончегорск дочь графа Шувалова:

Да, я скажу вам не робея:Даме нельзя без чичисбеяБродят по улицам фашистыК дамам они пристают…

Стихи были сочинены году в 26-м для какой-то театральной постановки, по-видимому в Петербурге. На вопрос об этой песне моя мать засмеялась и вспомнила еще пару строк:

Как мы по улицам гулялиКак нас фашисты обокрали…

Дочь Шувалова напевала во время той самой Второй мировой войны. В Мончегорск ее сослали еще в тридцатые годы. А пела она, наверное, слыша по радио слово «фашисты», которое использовалось в те времена совсем в другом значении. Но вот слово «чичисбей» тогда уже совершенно вышло из употребления.

Моя институтская приятельница, которую звали Керкира или Кирена — собственно, я ее так прозвал, опираясь на строку из Аристофана:

Кряжистой бойся Киллены, —

была особа грубоватая, но не лишена обаяния. Своим низким приятным голосом она пела нижеследующие песни — о швейной машинке и про альбом:

Помню я модисткой модною былаА теперь артисткой стала, господаЧасто вспоминаю я про жизнь моюПро швейную машинку я вам песенку споюМашинка швейная мояОдна ты радость у меняСистемы модной мон-плезирТы мое счастье, ты мой кумир!Раз мою машинку взяли напрокатСтаричок богатый был ей очень радДеньги аккуратно хотя он мне платилНо моей машинке он изрядно повредилМашинка швейная мояОдна ты радость у меняСистемы модной мон-плезирТы мое счастье, ты мой кумир!Мужчин красивых я страсть люблюИ францужа́нкам не уступлюВсе говорят что я милаИ все хотят чтоб я далаНу поцелуй — хотя б один.

По непонятной причине Кирена утверждала, что слова «у меня» в припеве и «хотя» в третьем куплете нужно петь с украинским — так она выражалась — акцентом:

Одна ты радость у мене…

и

Ну поцелуй — хоша б один.

Вторая песня: