Воспоминания о давно позабытом

Бурно плещут волны — страшен ДонегалМного рифов в море и подводных скалМоряки там знают что придет чередКто-нибудь из них на дно пойдетТам море полно угрозТам ветер многих унесТам жил когда-то матросС женой-продавщицей розБежит волна за волнойСпит тихо берег пустойЛишь кто-то плачет о томЧто в море Том…

Имеется в виду матрос по имени Том, о котором плачет его торгующая розами жена. Между прочим, эта рифма (матрос — продавщицей роз) свидетельствует о незаурядном поэтическом опыте автора текста, что позволяет поставить вопрос, кто же он такой. Я думаю, не Вера ли Инбер? Ее называют сочинителем песни о драке в Кейптаунском порту, где

С какао на борту«Жаннета» тировала такелаж…

Слово «тировать» означает «смолить». «Тировала такелаж» (бегучий) значит «смолила снасти». На борту у «Жаннеты» вполне мог быть груз бобов какаового дерева. Другие существующие варианты (например, «с пробоиной в борту» и «поправляла такелаж») следует считать порчей текста. С такими знаниями о практике морского дела Вера Инбер вполне могла быть автором и песни про Донегал.

Есть еще морская песня попроще. Тут та же рифма:

Чайный домик словно бонбоньеркаС палисадником японских розС английской военной канонеркиКак-то раз забрел туда матрос…

История кончается немного грустно:

Канонерка выбросила флагНа прощанье плакала японкаНо чему-то рад был наш моряк.

Другая морская песня касается города Ревель, ныне Таллин:

В далеком Ревеле погасли фонариА в шумном баре зажглись огниИграет джаз-банд, поет цыганкаИ все танцуют модный шимми и фокстротОдин лишь мальчик в углу сидитЕго Жаннета с другим кутитОна приветлива и с ним кокетливаА он сидит один в углу и все молчитЗовет Жаннету он на фокстротЖаннета ручку ему дает…Мой милый мальчик…Ведь в шумном баре нельзя любитьВедь там где женщины и где виноЛюбовь забыта уж давно!

Неужели опять Вера Инбер?

У отца был голос, баритон. У его матери, моей бабушки, тоже была склонность к пению. «Она была загубленный талант» — так он говорил и воспроизводил частицы ее репертуара:

Лелечка цветик сорветНежно головку наклонит…Он поплывет, не утонет…Дитя я на руки бралВ глазки смотрел голубыеИ целовал, целовалБледные щечки худые…

Оказалось, что это взято из стихотворения А. Н. Апухтина «Сумасшедший», которое я обнаружил в книге «Песни и романсы русских поэтов», 1963, с. 729. Только там не Лелечка, а Олечка. Теряющий рассудок герой вспоминает, как он брал свою дочь на руки:

Олечка бросит цветокВ реку, головку наклонит…«Папа, — кричит, — василекМой поплывет, не утонет?!»Я ее на руки брал,В глазки смотрел голубые,Ножки ее целовал,Бледные ножки, худые.

Но довольно забавным оказался вариант, который переписал для меня Лев Шаев:

Он ее на руки бралВ глазки смотрел голубыеИ без конца целовалВ бледные щечки худыеОля, ты любишь меня?Оля смеясь отвечала:Нет, не люблю я тебя,Быть я твоей не мечтала.Милый тут вынул кинжалНизко над Олей склонился…

и так далее. Таким вот образом изыск высокой поэзии преобразовался в нечто довольно обыкновенное.