Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть

В целом история этих трех попыток реставрации Римской империи наводит, как мне кажется, на одно заключение. К концу первого тысячелетия уже нельзя было создать имперские владения на просторах Европы в том же географическом масштабе, которого достиг Рим, использовавший демографическую и экономическую базы на Средиземноморье, чтобы завоевать всю Западную и Южную Европу и запугать, кроме того, большую часть ее не столь развитых северной и центральной зон. К 1000 г. в результате подъема ислама единство этой политической базы оказалось раздробленным – ее южные берега были отделены от остальной территории, и крестец Восточной Римской империи превращен в средневековую Византию как своего рода государство-преемник, подобное любому королевству в Западной Европе.

Но даже если Средиземноморье осталось бы объединенным, оно уже не обеспечило бы достаточно ресурсов, чтобы господствовать над Западной Евразией на хоть сколько-нибудь аналогичном уровне. Приблизительно к моменту рождения Христа, когда Рим стал империей, в Северной Европе существовали три отдельные зоны развития. И в них демографические, экономические и политические процессы шли не так интенсивно, как в новой Средиземноморской империи. К 1000 г. разрыв в развитии этих зон сильно уменьшился, и общая стратегическая граница, существовавшая ранее у средиземноморского государства, исчезла. Плотность населения на территории, которая была западной латенской областью тысячу лет назад, и на отдельных частях старой северо-центральной области – в центральных регионах Оттонского рейха, доходящего на востоке по крайней мере до реки Эльбы, к этому моменту превзошла плотность населения в Средиземноморье, как это ясно показывает жизненный путь Карла Великого и Оттона I. Западная и Северо-Центральная Европа теперь стали основой государств, которые могли напасть на Италию и Рим, а не наоборот. И если третья зона Северной и Восточной Европы все еще отставала (но никто такого соревнования не устраивал) в том смысле, что ее потенциальные ресурсы были далеко еще не полностью мобилизованы, образ жизни в ней также преобразился до неузнаваемости. Территория, которая являлась местом проживания небольшого, рассеянного по ее просторам населения – простых земледельцев железного века (мир, который был настолько отрезан от остальной Европы в первой половине тысячелетия, что его археологические остатки не показывают ни малейших признаков контактов с Римом), теперь обеспечивала гораздо большее население, все более разнообразную экономику и свои собственные грубые политические структуры.

Все это привело к перевороту в существующих региональных равновесиях стратегической силы, который зашел уже так далеко, что, даже если северу и востоку по-прежнему не хватало сложности и интенсивности сельскохозяйственной и иной экономической деятельности, присутствовавшей на западе, новые династии все еще имели в своем распоряжении достаточную политическую опору, чтобы отражать имперские посягательства с запада. В конце X–XI в., например, Оттонский рейх оказался втянутым в сложные дипломатические отношения с новым государством, которое строила в соседней Польше Пястская династия. Отношения колебались между дружбой и соперничеством, и из них двоих Первый рейх был, без сомнения, более могущественным. Но когда дипломатия уступила конфликту, рейх не счел возможным просто завоевать государство Пястов. И хотя на него воздействовало культурное влияние рейха в форме христианства, Польское королевство находилось слишком далеко и было слишком крепким, чтобы просто пасть под натиском военной силы. Вот что на самом деле мы видим в конце первого тысячелетия: Европа начала складываться как территория существования более или менее равных обществ, вовлеченных в сложные политические, экономические и культурные взаимодействия. Старые серьезные дисбалансы остались в прошлом, и, как результат, уже невозможно было основать господствующую империю в каком-то одном уголке европейских просторов, где процесс развития шел бы быстрее, чем на остальной территории.