Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть

Отдельных людей в разной степени интересовали вопросы вероучения. Констанций II, а затем Юстиниан прославились своим стремлением к богословским частностям, но все императоры были заинтересованы в мире и единстве церкви, а это другая тема наряду с чисто интеллектуальной составляющей позднеримских споров по вопросам вероучения. Поэтому все императоры с готовностью занимались делами церкви, по крайней мере до такой степени, что в общем и целом воля каждого из них была более важна, чем споры на церковном соборе по поводу вероучения для их исхода. Возьмем, например, так называемый арианский спор относительно того, какой термин правильнее использовать для обозначения взаимоотношения человеческого и божественного в личности Христа. Никейский собор принял в 325 г. одно определение, но потребовались два поколения, чтобы оно завоевало окончательное признание. Тем временем Римское государство длительное время считало ортодоксальными другие определения. Спор на эту тему закончился лишь в 380-х гг., когда сторонники неникейских определений уже не могли больше найти никакой поддержки у императора, и государство приступило к последовательному принудительному проведению в жизнь позиции Никейского собора. То же самое распространяется и на дисциплинарные вопросы. В связи с чем возникла серьезная проблема в Северной Африке: так называемый донатистский спор относительно статуса тех церковных руководителей, которые сдались под натиском преследований, предшествовавших обращению императора Константина в христианство. Пока императорская воля колебалась на протяжении большей части IV в., когда различные режимы осуществляли разную политику, спор продолжал бушевать. Однако как только имперская политика стала жесткой по одному решению спора – против донатистов – и развернула в полном объеме средства принуждения по этому решению, спор быстро начал вызывать раздражение. И это не значит, что все донатисты исчезли – не более чем все разные мнения, идущие вразрез с решениями Никейского собора, – но как только императорская воля начинала поддерживать ту или иную позицию, влияние ее оппонентов начинало столь значительно уменьшаться, что они быстро превращались из движения в секту, и тогда правители переставали о ней беспокоиться. Возможно, епископы и интеллектуалы и проводили основную мыслительную работу, но именно императоры организовывали исходы споров по вопросам вероучения (или не делали этого), созывая соборы, создавая на них необходимые коалиции, чтобы провести ту или иную точку зрения, а затем с должной решимостью приводя в исполнение решения соборов[262].

Роль императора в установлении и проведении в жизнь общих стандартов религиозной практики для священнослужителей и мирян тоже была значительной. Папские декреталии играли здесь некоторую роль на латинском Западе, но существовало гораздо больше правил и предписаний, изложенных в канонах различных церковных соборов (где роль императора, по крайней мере в крупных из них, была главной), а также в имперских законах. Шестнадцатая книга Кодекса Феодосия целиком состоит из императорских законов по религиозным вопросам, составленных в период между царствованием Константина и 435 г., а Кодекс Юстиниана объединил в себе еще больше таких законов в начале 530-х гг. Основная линия канонического закона в позднеримский период обеспечивалась сочетанием решений соборов и императорских законов, а папские декреталии стояли лишь третьими в плане количества соответствовавших и широко циркулировавших правил для христианского духовенства и мирян. Что касается принуждения, то опять-таки был важен имперский суд, но дополнением к этому стало служить одно новшество. Со времен Константина епископы имели возможность проводить суды, и любой христианин – участник спора мог обратиться с просьбой, чтобы его дело было передано туда. Но по ходу развития событий все это на деле превратилось в нечто похожее на местные суды, решающие незначительные вопросы, которые имели своей целью скорее улаживание конфликтов и посредничество, нежели немедленное наказание. Это, очевидно, ограничивало виды дел, которые могли слушаться в таких судах (безусловно, речь идет не о делах, которые могли повлечь за собой смертную казнь – епископам запрещалось проливать кровь). А так как разрешение на деятельность епископским судам давал в первую очередь имперский закон, это опять-таки подчеркивало главенство правителя в сфере церковного закона[263].