Возвращение в Освенцим-Биркенау

На второй год со мной случается несколько эпизодов депрессии. Доктор советует идти работать: «Общайтесь с людьми, это пойдет Вам на пользу». Сестры вернули свое место на рынке Катр-Шемен в Обервилье, поэтому я нахожу для себя там «клиентов». Продаю галантерею: бюстгальтеры, пояса для чулок, чулки и носки. Я кладу товар в тележку, которую вечером убираю в сарай.

Жизнь без больших радостей и без больших слез.

Обычная, однообразная.

Однако приятная, и она мне подходит.

Так проходят годы. Однажды, в 1952 году, один из торговцев говорит мне: «Слушай, я знаю молодого человека, подходящего тебе!». «Оставь его себе, – отвечаю я, – я вполне способна найти молодого человека сама!». И с этого момента он начинает расточать мне комплименты. Через три месяца мы женимся. Это была настоящая любовь с первого взгляда, которая продлилась сорок лет. Альберт не знал моей истории, а я не знала его. Мне было известно только, что он провел в заключении пять лет, бедолага, пять лет своей молодости…

Я беременна, и муж пугается, увидев, как я несу в руках пакеты, и начинает помогать мне в работе, против чего я протестую изо всех сил. Мы счастливы.

Я обрела шанс вернуться к нормальной жизни и стать очень счастливой. В жизни не нужно быть чрезмерно умным. Если вы слишком умны, слишком много размышляете… Я не размышляю слишком много, события в жизни происходят сами по себе, и я над ними не властна.

Школьники часто спрашивают, виню ли я тех, кто на нас донес. Естественно. Моя сестра думает, что это был солдат, живущий в доме через дорогу, а кузина считает, что это была сиделка моей матери. Не знаю… В тот день, 13 марта 1944 года, коллега предупредил моих сестер на авиньонском рынке, он сказал им, что нас арестовали, папу, Жильбера, моего племянника и меня, и что им ни в коем случае нельзя идти домой. Моя мать и двоюродная сестра всю ночь прятались в одной из комнат.

Мне хотелось бы знать, что произошло на самом деле. Я пыталась задавать вопросы близким… Сегодня я лишь удивляюсь, как тот, кто на нас донес, и кто, несомненно, узнал, где мы оказались, смог с этим жить. Но я всегда знала, с того самого дня, как меня освободили, с того момента, как я физически обрела способность размышлять, что не буду возвращаться к этой истории. Не из чувства стыда, а чтобы не раздражать окружающих.

Мое возвращение домой не прошло незамеченным: все хотели увидеться со мной, но никто не спросил, что я чувствую, через что мне пришлось пройти, люди просто приходили посмотреть на депортированную. И каждый хотел посоветовать выдающегося врача. И булочника с булочками.

Я вспоминала, как мама постоянно рассказывала нам, когда мы были маленькими, о Первой мировой, об обстрелах Парижа из «Большой Берты»[26]. Ужасающий шум, разбитые окна… Как нас раздражали ее рассказы!

Я никогда и ни с кем не обсуждала эту тему, даже с мужем. Я никогда не говорила ни своему сыну, ни кому-либо из внуков: «Ешь! Если бы ты побывал там, где побывала я!».

Я начала рассказывать о том, что пережила, благодаря режиссеру Стивену Спилбергу. После выхода «Списка Шиндлера» он создал специальный фонд и отправил в Европу молодых людей для сбора свидетельств депортированных. Полагаю, их список был предоставлен Сержем Кларсфельдом[27]. Однажды у меня дома раздается звонок. Я отвечаю, что мне нечего сказать. На том конце линии так настаивают, что я сдаюсь: «Ладно, приходите, если можете позволить себе терять время!».

Впервые я вынуждена снова вспоминать о том, что со мной было.

А я такой человек – либо все, либо ничего.

Тогда же, в начале 2000-х, я впервые открыла дверь Союза депортированных Освенцима на авеню Пармантье, недалеко от моего дома. Я вдова, больше не работаю. Встречи проходят каждый четверг: на них приятная атмосфера. Союз организует поездки школьников в Освенцим и Биркенау в сопровождении некогда депортированных. Однажды один из них заболевает и мне задают вопрос, не могла бы я заменить его? Первая реакция – отказаться. Я довольно застенчива, не имею образования… Что я могу рассказать этим школьникам? Я не хожу в музеи, редко бываю в кино, еще реже в театре… Я не могу рассказать ничего особенного. Это не для меня.

04:30 утра: встреча в аэропорту Парижа «Шарль-де-Голль». Пункт назначения – Краков. Я не нервничаю, это не в моем характере. Я здесь – ну и хорошо, я рада. На улице темно. Меня представляют учителям, ученикам. Я для них – необычный человек, депортированный. Это придает мне важность: я с этим никогда не сталкивалась, и мне это нравится. Нам примерно час ехать на автобусе из аэропорта Кракова до лагеря Биркенау, я одним ухом слушаю польских гидов, которые рассказывают старшеклассникам о своей стране, ее истории, географии, словно это имеет какое-то отношение к цели путешествия… И вдруг я слышу: «А теперь слово Вам, Жинетт!». Я закрываю глаза. Не знаю, о чем рассказываю и как долго это длится, но мы уже прибыли, а еще один депортированный, обаятельный мужчина, так и не успел рассказать свою историю.