Возвращение в Освенцим-Биркенау

Я не возвращалась в Биркенау 55 лет. Однако я в мельчайших подробностях все помню. Прибыв на место, испытываю шок: «Нет, – восклицаю я, – тут все не так!». Я представляю себе вонь, представляю, как кругом копошатся люди. Все знают, что этого больше нет. Но для меня есть. Я вижу этот лагерь таким. Переживаю при мысли, каким увидят лагерь посетители, пришедшие сюда в одиночку, без гида… как они смогут увидеть дым, крики, тесноту? Десятки тысяч людей, которые работают, бегут, падают? Ничего этого больше нет. Дорожки начисто выметены, кругом гравий, резиновый коврик, чтобы посетители не ступали по грязи. Но грязи в любом случае больше нет. И ни единой живой души, кроме небольших групп школьников. Бараки отремонтированы, заходишь – и все выглядит безупречно, никто даже не подумал положить на нары манекен.

Я не испытываю никаких чувств.

Я говорю себе, что вернулась сюда впервые, поэтому и ищу глазами то, что тут было, все из-за этого… Но так повторяется каждый раз, я приезжаю «туда», и – ничего, это совершенно обычное место, это не то место. Биркенау превратился в декорации. Тот, кто не знает историю лагеря, может не разглядеть здесь ничего.

Возвращаясь сюда, я всегда говорю школьникам: «Начнем с того, что вы закроете глаза, закрывайте!» И я повторяю им: «Под каждой из ваших ног – по мертвецу».

В течение всего визита я думаю только об одном: узнаю ли я это место? Я пытаюсь узнать. Мне кажется, что я узнаю, но потом оказывается, что нет. Я ничего не узнаю, вообще ничего. У меня два номера блоков, которые Марселин назвала перед отъездом, я их уже не помнила. Карантинный блок, номер 9, и похожий на него, где мы работали, 27-й. Девятый ни о чем мне не говорит, но они все устроены одинаково. Двадцать седьмой: я наконец припоминаю все эти эшелоны. Депортированным в Биркенау запрещалось смотреть на прибывающие поезда. Нам приходилось возвращаться в бараки. Но в конце 1944 года эшелоны стали приходить настолько часто – вагоны и вагоны с депортированными из Венгрии – что вместо работы нам приходилось постоянно возвращаться в бараки. Тогда-то мы их и увидели. Я вижу себя перед своим бараком – я наблюдаю за поездами. Я вижу, как дети спрыгивают вниз. Я думаю: через два часа вы превратитесь в дым.

Марселин была права: 27-й блок недалеко от путей. Но я не знала, что он также располагался рядом с газовыми камерами. Место, где он находился, было замаскировано, и нам запрещали к нему приближаться. Мы видели, как оттуда валил дым. Я думаю, воспоминания о запахе в лагере сохранились у всех депортированных: смесь грязи и сожженной плоти (но мы этого не знали).

В Освенциме все не так. Освенцим – музей. Все эти витрины с массой волос, тоннами обуви, очками, одеждой для малышей… Безусловно, все это производит впечатление. Как много школьников выходит из помещения, потому что им становится дурно? Мне не нравится Освенцим, это скопление предметов, в этом есть какой-то вуайеризм. Мне кажется, все это делается, чтобы произвести сильное впечатление, шокировать. При его посещении я никогда ничего не испытывала.

Еще несколько лет назад можно было различить в массе волос, этих искусственных локонов, очень округлых, пока еще нетронутых временем, цвет: светлые, рыжие, темные, и даже седые. Сегодня все они посерели. Кажется – стоит прикоснуться кончиками пальцев к этой массе, и все это гигантское гнездо превратится в пыль. А что же тогда останется? Не знаю. Я не знаю, как поступят в таком случае. В Освенциме есть комната с чемоданами, на которых можно прочесть имена и возраст владельцев. Если чемоданы принадлежали детям, указана дата рождения. Это тяжелое зрелище – пусть я и не заглядывала туда сама, знаю это ощущение, я через это прошла.

Я возвращаюсь в Освенцим, но я ничего или почти ничего не знаю про это место. С нами педагог из очень известного лицея и президент ассоциации, в которую я вхожу, Рафаэль. Я слышу, как он шепчет: «Она здесь впервые», когда мы со школьниками подходим к реконструированному зданию газовой камеры. Я чувствую на себе его добрый, заботливый взгляд. Польский гид берет слово и объясняет нам, как все происходило. Сначала зондеркоманды[28] говорили депортированным, чтобы не пугать: «Положите свои вещи, напишите на них свои номера». После этого людей заставляли пройти в так называемые душевые и закрывали за ними двери. Далее пускали газ. Польский гид завершает свой рассказ так: «Смерть наступала быстро, в течение двадцати пяти минут».

Двадцати пяти минут? Не может этого быть!

Я надеялась, что, сказав отцу и маленькому брату ехать на грузовиках, я по крайней мере сократила их страдания, понимаете? Я говорила себе, что им не пришлось проходить через все эти зверства. Я думала, что все длилось три или четыре минуты. Я не знала, как все это происходило и долгие годы считала: смерть делала свою работу за три-четыре минуты.