Врачи, пациенты, читатели. Патографические тексты русской культуры

Камни надгробны вдруг потряслися,Скорбный услышал я вздох;Глухо и томно он отозвалсяВ сердце моем.В робости, в страхе, мог ли приметить,Вздох сей отколь происшел?Вижу: открылась хладна могилаБлизко меня.Вижу: выходит медленным шагомСтрашный мертвец из нее;В гробной одежде, в саване беломМне предстает.Я ужаснулся, волосы дыбомВстали над бледным челом.Тень, подождавши, гласом могильнымМне прорекла <…>«Скоро и ты здесь в недрах безмолвныхМатери нашей земли,Скоро здесь будешь в тесной могилеС нами лежать».[Поэты-радищевцы 1979: 489][172]

В ряду множащихся в начале века «кладбищенских» опусов в стихах и прозе наиболее шумный успех у современников снискал перевод-переложение элегии Грея, выполненный В. А. Жуковским («Сельское кладбище», 1802), – произведение, которое В. С. Соловьев позже назовет «началом истинно человеческой поэзии в России» [Соловьев б. г.: 144][173]. В первые десятилетия XIX в. в печати появляются многочисленные стихотворения, воспроизводящие тематику Грея, но фактически зависящие от «Сельского кладбища» Жуковского[174]. Таков, в частности, анонимный «Плач над гробом друга моего сердца», опубликованный в № 12 «Журнала для пользы и удовольствия» за 1805 г., начинающийся характерным для стихотворений этого типа изображением кладбища – экспозиции, предрасполагающей к меланхолическим раздумьям и ламентациям о человеческой участи:

Унылая кругом простерлась тишина,Восходит медленно на небеса луна,Трепещещущий свой свет на рощи изливаетИ с горестным лицом несчастных призываетК местам, где мертвым сном природа вечно спит,Где плакать и вздыхать ничто не воспретит. <…>Зрю царство смерти я и зрю ее предел,Зрю кости, черепы, поля покрыты тел,И как над трупами смеется червь презренный, —Вот нашей гордости конец определенный[175].

В том же году в схожем антураже оплакивает друга А. П. Бенитцкий (в третьем номере «Журнала российской словесности» за 1805 г.):

Из облак чуть выходитЛуны померклый зрак;Угрюмый страх наводитБезмолвный нощи мрак <…>Ничтожества картинуЯ зрю в моих глазах,Всё приймет здесь кончинуИ скроется в гробах и т. д.[Поэты-радищевцы 1979: 399]

Схожими кладбищенскими раздумьями полнятся поэтические монологи А. А. Турчаниновой («Достоинство смерти», «Глас смертного к Богу», «К суете»), Ф. Кокошкина (ода «Человек», 1812), С. Висковатого («Кладбище», 1813), Н. С. Арцыбашева («Бессмертие», 1815), П. Новикова («Весна, сетование над гробом друга», 1819) и особенно учившегося у Мерзлякова и рано умершего С. Г. Саларева (1798–1820), напечатавшего в «Трудах общества любителей российской словесности» сразу несколько поэтических опусов на уже привычную для читателей тему («Гробница», «Скоротечность», 1818; «Ночь», 1820). Для читателей начала XIX в. размышления о смерти звучат, однако, уже не только на сентиментальном, но и на предромантическом фоне средневековых декораций – «готических» романов Горация Уолпола, Уильяма Бекфорда, Мэтью Грегори Льюиса, Анны Радклиф, Чарльза Метьюрина, Жака Казотта, Франсуа Дюкре-Дюмениля с характерной для них «брутализацией» смерти, свирепыми сценами убийств и пыток [Lеvy 1995][176]. Размышления о смерти подразумевают при этом уже не только факт смерти, но и то, что он собою подытоживает, – процесс умирания.