Врачи, пациенты, читатели. Патографические тексты русской культуры

Сцены умирания в литературе конца XVIII – начала XIX в. зачастую окрашены назидательно. Таковы, в частности, рассказы и стихи, составившие книгу популярного в эти годы немецкого педагога Иоахима Генриха Кампе «Маленькая детская библиотека» (1779–1784). В представленных у Кампе сюжетах непослушные дети встречают свою смерть и мучительно умирают, став жертвами своего неповиновения и рассеянности. Переводы из Кампе и других нравоучительных повестей рассказывали русскому читателю о маленьких озорниках, озорство которых не прошло для них даром: шаловливый Фердинанд залезает без спросу на лошадь отца, падает с нее и через несколько дней умирает, заболевшая девочка отказывается принимать лекарства и также умирает. Дети падают в колодцы, проваливаются под лед, случайно стреляются из отцовских пистолетов, глотают иголки для шитья (все примеры из журналов «Золотое зеркало» и «Детский магнит», 1783–1800). Смерть грозит отовсюду. Включенное в «Собрание лучших сочинений» А. С. Шишкова (1810) переложение стихотворения того же Кампе – ранний отечественный опыт в разработке мотива, становящегося в эти же годы одним из характерных патографических мотивов европейской литературы:

Малютка Лиза на постелеЛежит отчаянно больна;Душа не держится уж в теле,Страдает и как тень бледна.Прегорькими над ней слезамиНесчастная рыдает матьИ уст касается устами,Ей хочет жизнь свою отдать.Но тщетно бедная стенаетИ громко к небу вопиет:Смерть сожаления не знает,Кто должен умереть – умрет……Она вздохнула,Рукою сотворила крест,На мать впоследние взглянулаИ отошла от здешних мест.[Шишков 1810: 218–219][177]

Ту же тему подхватывает Кокошкин, живописуя сцену, сентиментальность которой также не лишена зловеще утрированного «реализма».

Прелестна, милая супруга,В тоске, став жертвою недуга,Скончала горестные дни,А с ней… страдалец, отдохни!Сбери души последни силы:Твой первенец, младенец милый,Прелестный ангел в пеленах,Твоя надежда и отрада,Погиб в страданиях лютых гладаНа хладных матери грудях![Кокошкин 1812: 36]

В напоминание о неисповедимости Божественного промысла смерть безгрешного младенца прочитывается в этих стихах как развитие давней мифопоэтической аналогии «гроб – колыбель», приобретающей в те же годы узнаваемую литературную окраску и поэтологическую дидактику (в 1830-е гг. к ней запоздало обратится В. Г. Бенедиктов в переводном стихотворении «Колыбель и могила»):

Могила! Колыбель! Вы обе в высь мечтаньяВозносите наш дух от праха дольних мест <…>Вы обе блещете зарей и обновленьем;В обеих скрыт залог неведомых чудес[178].

Детские эпитафии – эпитафии реальные и мнимые – разнообразят жанр, демонстрирующий в конце XVIII – начале XIX в. небывалую со времен Античности читательскую востребованность. Замечательно, что авторы не только литературных, но и вполне реальных надгробных стихотворений нередко обращаются именно к «читателю», приходящему на смену привычному кладбищенскому «прохожему».

Читатели любезны!Прими от нас глас слезный…(Петербург, Смоленское православное кладбище. А. М. Хавроньину и его супруге. 1783 г.);

Читатель! Если ты с чувствительной душой,Почти слезою прах того, кто был любезен…(Москва, Введенское кладбище. А. Ф. Руско. 1808) [Царькова 1999: 188]