Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818—1848)

Почему же эта полемика нисколько не скомпрометировала легенду? Во-первых, как мы уже сказали в параграфе о картине Делароша, последний банкет был всего лишь составной частью общего политического мифа о жирондистах, который в ту пору переживал свой расцвет и объединял вокруг себя практически всех либеральных противников Империи: легитимистов, орлеанистов и умеренных республиканцев. Во-вторых, возражения хотя и были неопровержимы, но исходили от человека пусть умного, но служившего предметом ненависти для всех интеллектуалов своего времени, и недаром⁶⁸⁵. В течение двух предшествующих десятилетий Адольф Гранье де Кассаньяк, блестящий полемист, врожденный провокатор, становился на сторону всех самых непопулярных идей: начал он с защиты антильских плантаторов (что, заметим в скобках, привело к его первой стычке с Ламартином), потом поддержал Гизо (который из своих фондов финансировал основанную Кассаньяком скандальную ежедневную газету «Эпоха»), а затем сделался поклонником самого авторитарного бонапартизма. Поскольку его предыдущие исторические сочинения, несмотря на богатый и довольно редкий в ту эпоху критический аппарат (примечания и библиографические ссылки), никого не убедили в его способности быть историком; поскольку остальные его нападки на жирондистов казались гораздо менее обоснованными и поскольку сам он явно прежде всего стремился заставить всех говорить о себе, воздействие его книги оказалось ничтожным: все привыкли к тому, что Гранье де Кассаньяк ни в чем не знает меры, а противники Империи давно знали, что он заслуживает только одного — презрения. Лишь два десятка лет спустя другие историки, более умеренные и слывшие более объективными: Анри Валлон в своей «Истории Революционного трибунала», вышедшей в 1880 году, и Эдмон Бире в появившейся в том же году «Легенде о жирондистах», — вновь обратились к фактам и, за исключением нескольких деталей, подтвердили вывод Кассаньяка, а защитники памяти жирондистов согласились, что в рассказы о них вкралось много преувеличений⁶⁸⁶.

Поскольку через два-три десятка лет после публикации «Истории жирондистов» было доказано, что последний банкет не более чем выдумка, потребовалось узнать, откуда она взялась и, если возможно, кто ее автор. Совершенно очевидно, что это не Ламартин, хотя он и намекал на обратное, когда, не ссылаясь на предшествующих историков Революции, утверждал, что пользовался свидетельствами очевидцев; дело в том, что несколько авторов уже сделали наброски этой сцены до 1847 года. Хотя Гранье де Кассаньяк и избрал Ламартина главной своей мишенью, он признавал, что поэт-историк лишь расцветил легенду, которую распространяли до него Тьер, автор «точный и подробный», но, к несчастью, «избегающий указывать, откуда он почерпнул приводимые подробности», а главное, Нодье, «человек, одаренный умом и воображением: его не могла не пленить поэтическая сцена, в которой жирондисты накануне смерти ведут красноречивые беседы, а потому он воспользовался описанием г-на Тьера и положил его в основу философского диалога в платоновском роде, которому дал название „Последний банкет жирондистов“»⁶⁸⁷.

Кто же был первым: Адольф Тьер или Шарль Нодье? Приписывать выдумку Тьеру, чей сухой стиль и отсутствие романического воображения приводили в отчаяние самых первых критиков, а десятитомная история Революции считалась едва ли не самой точной из книг на эту тему, было затруднительно, а потому Пьер Ларусс, а затем Эдмон Бире утверждают решительно: «Последний банкет жирондистов выдуман Шарлем Нодье». Но и это утверждение не следует безоговорочно принимать на веру; конечно, плодовитый и изобретательный автор «Вопросов литературной законности» — книги о плагиате в литературе, и сказочной повести «Фея хлебных крошек» имел репутацию выдумщика, однако он, поставивший эпиграфом своего «Последнего банкета жирондистов» (1833) фразу из «Истории Революции» Тьера, выпущенной семью годами раньше, не только не изобрел эту легенду, но даже и не был единственным, кто разрабатывал ее в начале 1830‐х годов. А сочинение его, из которого позже так много позаимствовал Ламартин, это не простой «фрагмент вымышленной истории» или, во всяком случае, не только он: текст Нодье теснейшим образом связан с историческими, моральными и политическими дебатами конца эпохи Реставрации и начала Июльской монархии.

Тьер, Дю Шателье, Бартелеми

Свою последнюю ночь они провели величественно. Верньо имел при себе яд, но решил умереть вместе с друзьями. Они собрались все вместе за последней трапезой и были поочередно веселы, серьезны, велеречивы. Бриссо и Жансонне оставались степенны и задумчивы; Верньо с самым благородным сожалением говорил об умирающей свободе и с самым увлекательным красноречием — о судьбах рода человеческого. Дюко прочел стихи, которые сочинил в тюрьме, и все вместе они пели гимны Франции и свободе.