Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818—1848)

Собирались ли оба автора просто-напросто сообщить публике в более доступной и живописной форме факты, установленные Тьером и Минье? Не совсем так. И Дю Шателье, и Бартелеми претендовали на звание настоящих историков. Последующее творчество первого из них доказывает, что именно в этом и состояло его призвание⁶⁹¹; но уже в предисловии и в посвящении, предпосланных пьесе, он подчеркивает, что «отбирал факты строго и ответственно», и высказывает намерение защитить жирондистов не только от обвинений Буонарроти (которого называет по имени), но и от суровых упреков Тьера с его историческим фатализмом. Сам же Дю Шателье видит в жирондистах предшественников великих либеральных ораторов эпохи Реставрации⁶⁹². Что же касается Бартелеми, политические убеждения которого были, кажется, весьма нестойкими, но который весной 1832 года был очень близок к республиканцам (сочувствуя участи жирондистов, он, однако, не осуждает монтаньяров), он стремится убедить читателей, что двенадцать песен поэмы — плод его собственных разысканий, что он основывается на старых газетах, которые изучал, пока отбывал заключение в тюрьме Сент-Пелажи, а не просто на исторических трудах. Если бы он ограничился только чтением историков, уверяет Бартелеми, «драматические описания, физические подробности, индивидуальные черты — все это бы от него ускользнуло». Следует также отметить наличие у эпопеи критического аппарата — предусмотрительность тем более замечательная, что тогдашние историки прибегали к ней далеко не всегда⁶⁹³: Бартелеми снабжает каждый из «дней» поэмы примечаниями, в которых дает отсылки к мемуарам, к газетам революционного времени, к просмотренным историческим трудам. Тем самым Бартелеми стремится подтвердить, что, как пишет он как раз относительно последней ночи жирондистов, «все детали поэмы строго историчны». Мы, разумеется, не обязаны принимать его слова на веру.