Время других. Книга про поэтов

Где все эти свинцовые мерзости советской педагогики?

– Они замечаний не пишут, да и дневников никаких нет. Они просто в конце года ставят в известность учебную часть, а мы ставим в известность родителей – и все.

И все!

Проблемы с курсами и сыном мы уладили, благо язык к тому времени он выучил хорошо, и это все-таки можно было доказать. Однако тезис об их тамошней гуманности и нашей анти – пошатнулся.

– Русские гораздо терпимее: кричат, ругаются, по морде могут вмазать. А там тебя просто вычеркивают. Молча, – мрачно подытожил старик Коржавин, когда я зачем-то рассказал эту историю на встрече с заморскими поэтами, куда и его притащили в качестве связующей нити.

9

На столе стояли бутылки красного. Настоящего!

В тот вечер у нас дома планировалась затеянная Ниной Искренко Деметафоризация пространства. Акция клуба «Поэзия». А я тут международные связи в редакции модного журнала.

Акция у нас дома осложнилась тем, что готовить на прожорливую ораву стихийных постмодернистов Наташа не рвалась. Договорились, что еду все приносят с собой, а я отвечаю за градусы.

В перестроечных магазинах стояла только поддельная как бы винная гадость. Фиолетовые (цвет) чернила (вкус). А тут… Красное! Импортное!

Переводчики старались, диалога не получалось.

Мы отвечали на вопросы, охотно рассказывали о параллельной культуре, нехотя – о цензуре, о только-только начавшемся потеплении, о первых публичных выступлениях, о том, что ничего не напечатано, а из зала подсказывают строчки.

Сидевшие перед нами респектабельные пенсионеры (заморские поэты) вежливо и уныло говорили о своем.

Об отсутствии аудитории.

О том, что издать стихи – не проблема, проблема – продать даже сотню книжек. О вечерах поэзии, где выступает дюжина поэтов перед дюжиной слушателей…

Все это было небезынтересно, однако время поджимало.

Поэты привалят к нам домой – а меня нет.

Продолжая беседу о высоком, я начал закупоривать предварительно скрученными салфетками початые бутылки красного и аккуратно, чтоб не расплескать, складывать их в свой портфель.

Затем, сославшись на неотложную необходимость деметафоризировать пространство, вежливо попрощался и ушел.

Что они подумали? Что написали потом в воспоминаниях о России, о повадках тамошних поэтов?

Нежно позвякивали заботливо закупоренные бутылки.

Я шел домой, предвкушая рассказ о том, откуда такое чудо.

Впереди еще были легендарные вечера, как тот, в «Дукате», куда рвались, выбивая двери, любители стихов, наши первые публикации в журналах с тогдашними миллионными их тиражами, мешки писем-откликов вослед (восхищенных? проклинающих? да не все ли равно?).

И все же нечто тревожащее было в экзотических рассказах заморских литературных чудиков.

Не то чтобы я тогда что-то понял (это позднее), а так, тревожно кольнуло.

Что я только что сидел перед нашим светлым будущим.

И что вообще-то это нормально.

Что большие залы, шум и гам – это все баловство.

Ну, может, и не дюжина поэтов на дюжину слушателей, но… нормально.

А светлое будущее вскоре наступило.

Как ему, собственно, и положено.

Окончательно и бесповоротно.

2015

Ночной диалог

Д. А. Пригову

так вы говорите что это платаныбыть может хоть я и подумал что кленычто наши поступки скорее спонтаннызатем что и помыслы неопределеннытак вы говорите что трансперсоналенабсентиализм мультимедиа-артабыть может хоть я и подумал что сталинне станет пирожным как буонапартетак вы говорите что нет кривошеив таком IBM-совместимом санскритетак вы говорите что ночью страшнеетак вы говорите так вы говорите1997

Фрагменты одной жизни и одной реки

(Новосущевская)

Сюда меня привезли прямо из роддома – в деревянный дом, который в недолгий период нэповской вольницы построили вскладчину несколько приятелей, среди которых был и мой дед.

Как и большинство мест, начинающихся с «ново», Новосущевская – весьма старая московская улица, проложенная по руслу Неглинной реки от Марьиной рощи к Селезневке.

Так что можно сказать, что родился я на берегу реки, хотя бумажных корабликов по течению не пускал, да и самой реки никогда не видел – ее загнали в трубу и убрали под землю еще два века назад, при Екатерине.

Нынешняя натужная имитация Неглинки с ошалелыми церетелевскими зверушками у кремлевских стен – не в счет. Это водопровод.

Подземная, потаенная, настоящая Неглинка проявляет себя на поверхности иначе – в нехарактерной для московских широт активной растительности.

Новосущевская вся в вековых тополях.