Вся оставшаяся жизнь

Он не стал дожидаться лифта и взбежал через две ступеньки на четвертый этаж. Он не успел поблагодарил отца за то, что тот уделил им толику своего драгоценного времени. А главное, ему хотелось его обнять, обнять так, как сын должен обнимать отца на прощание. Робкий стук в дверь остался без ответа. “Папа?” Он вошел. Кабинет был пуст. И тогда он увидел. В миг, когда перед ним предстало логово Анри Ларнье, все его дурацкие предубеждения, с которыми он носился столько лет, вся уверенность в эгоцентризме, холодности, бесчувствии великого человека развеялись как дым, сметенные картиной, представшей его глазам. Повсюду, на стенах, на полках книжного шкафа, прямо на столе красного дерева висели, стояли, лежали фотографии Амбруаза и его матери. Младенец Амбруаз на руках у молодой женщины, мальчик Амбруаз играет со стетоскопом, его мать в купальнике и в ореоле солнечных лучей позирует на краю бассейна, подросток Амбруаз учится играть на гитаре, Амбруаз у новогодней елки разворачивает подарки, Сесиль держит на коленях Амбруаза и вслушивается в его первые слова, Амбруаз в волочащемся по полу белом халате отца, Сесиль, погруженная в чтение “Путешествия на край ночи”. Алтарь. Кабинет Анри Ларнье был не чем иным, как алтарем в честь призраков – призрака жены, которую он любил, и сына, которого он потерял. Взглянув на книжный шкаф, молодой человек зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Ему и в голову не могло прийти, что отец в один прекрасный день станет интересоваться его работой. И тем не менее там, на средней полке, в образцовом порядке стояла обширная подборка книг по искусству танатопрактики и бальзамирования. Среди них были и совсем новые труды, посвященные последним достижениям в этой области. Потрясенный до глубины души, Амбруаз написал на листочке номер своего мобильного с просьбой перезвонить, как только придут результаты анализов, и положил листок прямо на бювар. А потом приписал внизу слова, которые не говорят никогда, слова, застревающие в глотке из стыдливости и лишь иногда вырывающиеся на свободу в изножье катафалка, когда уже слишком поздно, слова, стоящие всех объятий на свете: “Любящий тебя сын”.

36

В среду утром Самюэль Дински проснулся в огромной гостиничной кровати с удивлением. Что-то вытащило его из сна, что-то такое, чего он не ощущал уже целую вечность, – чувство голода. Пустой желудок недовольно бурчал, а язык всеми сосочками жаждал завтрака. В тот же миг он осознал, что обруч, еще накануне сдавливавший его череп, наконец разжал челюсти и боль улетела. Его голова дышала, за лобной костью словно дул легкий ветерок, прогонявший вдаль последние обрывки страданий. Он встал и приоткрыл шторы. Солнечный луч прорезал комнату и лег на кровать, но не принес с собой мириады иголок, обычно вонзавшихся в его сетчатку. Нет, он просто зажмурился от дневного света, как всякий человек, проведший ночь в потемках. Самюэль потянулся, постанывая от удовольствия, и улегся на солнышке, подставив тело теплым лучам. И только тогда заметил их. Манель, Бет и Амбруаза, стоявших в ногах постели и встретивших его одним-единственным нетерпеливым слогом: “Ну?”

Вернувшись из Женевы, смертельно усталый старик сразу лег и немедленно уснул.

– День оказался длиннее, чем мы предполагали, – пошутил он, проваливаясь в сон.

Манель, Амбруаз и Бет остались рядом и следили за ним с удвоенной бдительностью. А вдруг смерть, лишившись давно обещанной добычи, еще не сказала своего последнего слова? Лихорадка Самюэля вышла из него обильным потом, и Амбруаз помог девушке поменять насквозь мокрую пижаму на сухую футболку. Они настоятельно просили Бет пойти в свой номер отдохнуть, но та наотрез отказалась.

– Не каждый день удается посидеть с новорожденным восьмидесяти двух лет от роду, – прошептала она без тени улыбки. Они сидели втроем в 101-м номере, у изголовья старика, не сводили с него глаз в темноте, вслушивались в его дыхание, подстерегая малейшие перебои, пока глубокой ночью сон не сморил и их: Манель уснула в кресле, Бет на диване, а Амбруаз в конце концов растянулся прямо на полу.

Старик обвел глазами троицу, жадно ждущую ответа. Широкая улыбка, осветившая его лицо, сказала им о его состоянии больше любых слов.

– А температура? – спросила Манель, подходя и целуя его в лоб.

Лоб был сухой и теплый.

– День Д плюс один, месье Самюэль Дински. Первый день всей вашей оставшейся жизни, – торжественно объявил Амбруаз, намекая на название фильма[7].

Накануне, как раз в тот час, когда больной должен был выпить смертельное зелье, Манель разбудила его и дала вторую дозу кортикостероидов. И сейчас, утром, он лежал не на стальной каталке, поджидая в мертвом холоде, когда придет танатопрактик, он лежал тут, перед ними, растянувшись на залитых солнцем простынях и живой, как никогда. Новорожденный восьмидесяти двух лет, Бет сказала чистую правду. Живой благодаря просроченному удостоверению личности, с ужасом подумал Амбруаз. И благодаря прозорливости его отца: тот под вечер перезвонил и подтвердил диагноз – болезнь Хортона.