Вырванное сердце

Мысли Митрофановны прервались скрипом рассохшегося паркета. Кто-то на цыпочках прокрадывался в квартиру. Андрей. Осторожно открыл имеющимся у него запасным ключом и теперь, не снимая обуви, пробирался в грязных ботинках по ещё не высохшему полу. Пьяный и весёлый. Он никак не ожидал столкнуться с матерью, а увидев выражение её лица, шарахнулся в сторону.

– Ну, мама, у тебя и взгляд, словно на дверной косяк напоролся.

– Всё не просыхаешь? И где только деньги берёшь, чёртово семя? – Дарья Митрофановна сняла тряпку со швабры и, не понимая ещё зачем, стала отжимать мимо ведра.

– Чёртово семя! Вон оно значит как. А я всё никак понять не мог, почему я отца только раз видел, и то во время «белочки». – Сын, дразнясь, скрутил из волос на голове рожки.

– Ты ещё над матерью издеваться будешь, паскудник! – Женщина подняла отжатую тряпку и несколько раз протянула ею сына по спине. – Будешь ещё бухать, недоносок? Будешь?

– Буду! Буду пить до тех пор, пока ты наконец не скажешь, кто мой отец. Может, он высокообразованный, интеллигентный человек, и я изменюсь, чтобы быть его достойным. Пить брошу…

Андрей с вызовом посмотрел на свою малообразованную мать с половой тряпкой в руках, готовую в любой момент повторить экзекуцию, и с сомнением покачал головой.

«Нет, вряд ли мой отец мог быть образованным и интеллигентным. Никак не могу с моей матерью представить такого мужчину».

— Но если он не образованный, то, может, хоть работящий. Я тогда тоже работать начну. У меня же нет никакого примера перед глазами.

– Я тебя для себя родила, чтобы в старости опору иметь. Ты с меня пример бери, я всю жизнь честно работала, чужого не брала, всегда вела скромную жизнь. Родителей своих, отца и мать, уважала.

– Отца и мать. Ты своего отца – моего деда уважала, а меня этого лишаешь. – Сын упрямо поднял на мать нетрезвый взгляд. – Последний раз спрашиваю – кто мой отец?

– Кто-кто… Конь в пальто, – с раздражением бросила женщина, швырнув половую тряпку в ведро с водой.

– Это уже хоть что-то, – усмехнулся сын и тут же заржал, как конь, зафыркал, забив ногой, как копытом. – Простите, гены!

Когда пьяный «клоун» ускакал на улицу, Царькова, давно знающая эту семейную тайну, не сдержалась:

– Почему ты не скажешь? Жалко его!

«Ишь, какая жалостливая. Своих детей нет, так давай теперь моего жалеть. Эх, если бы было не стыдно, давно сказала. Сама же знает об этом. Ведь был уже разговор. Так нет. Опять со своей жалостью лезет, всё норовит зажалить своей жалостью. Смотри! Вырву я тебе твоё жало-то».

– Как бы потом ещё больше не пожалеть, что сказала, – отмахнулась от больной работница.

– Скажи, а то я не выдержу, сама ему правду расскажу, – продолжала настаивать Зинаида Фёдоровна.

– Не вздумай. Сдохнешь потом, не подойду. Сгниёшь тут заживо. Ишь какая правдолюбка. Ты своего бы родила и открывала бы ему правду.

– Я не хочу ссориться. Дай мне воды. – Царькова попыталась снять обрушившуюся на неё агрессию Митрофановны.

– Вот пускай тебе дочка твоя, о которой ты врачу говорила, воды принесёт, – поквиталась с «барыней» прислуга, вырвав у неё «жало».

«Вот, обиделась… Что я такого ей сказала? В чём я перед ней провинилась?.. В горле все пересохло и встало колом. Воды!»

Хлопнувшая дверь просигнализировала, что её работница ушла. Царькова нащупала глазами икону Иисуса Христа, под которой ещё недавно прошла Митрофановна. Казалось, Господь смотрит на неё с некоторой жалостью. Только после того как она слегла в постель, она обнаружила, что Он всегда смотрит по-разному. Сейчас с жалостью, чаще с любовью, а иногда и с укором. Карий цвет его глаз всегда завораживает, настраивая расстроенные струны души на правильный лад. Но сейчас в глазах жалость.

«Господи, всю жизнь жила честно, никому подлости не чинила. Старалась страну свою прославлять. Золото стране добыла на Олимпийских играх… И вот, дожила, пить некому подать. И это, по-твоему, справедливо? Молчишь? Молчи, молчи. А я еще поборюсь… Где моя инвалидная лошадка?»