Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Меня занимали старые фотографии с надписями по-русски на обороте. Бабушка говорила, что она потеряла связь с изображенными на них людьми. Кто они были и что с ними случилось? Возможно, я единственный на планете человек, которому это не безразлично. И только от меня зависит, исчезнет память о них или нет.

– Вот и ты увлеклась историей, – заметил Саймон, историк по образованию.

– Да, но я увлеклась собственной историей, – ответила я.

Я составила фамильное древо и предложила всем родственникам добавить в него любые сведения, которыми они располагают. Сравнив имеющиеся у меня данные с результатами переписи населения, проводившейся в России в XIX веке, я с большей или меньшей уверенностью определила, из какой деревни были родом мои предки. Она называлась Краснолуки. Возможно, за последние 50 лет никто из моих родных не произносил это слово.

Я испытала прилив восторга и разослала имейлы с этим сообщением всей своей дальней родне. Никто мне не ответил.

Примерно так же они отреагировали, когда я предложила всем встретиться вживую. Никто не горел желанием тратить на меня время. Действительно, я сообразила, что в ходе наших многочасовых телефонных разговоров ни один из них не задал мне ни одного вопроса обо мне: сколько лет моим детям, кем я работаю и почему звоню им из Франции. Даже если они и слышали о моих книгах, никто не обмолвился об этом ни словом.

Может быть, они стесняются? Заканчивая очередной разговор с двоюродной сестрой, я спросила, есть ли у нее ко мне какие-нибудь вопросы. Может, она хочет узнать, как я живу?

– Да не особенно, – ответила она.

Потратив больше месяца на интенсивные поиски, я поняла, что стала жертвой парадокса семейного историка: одержимость предками заставила меня забыть о собственной семье. Пока я сидела взаперти у себя в кабинете, опрашивала родственников и изучала сайты, содержащие информацию о моих предках, Саймон один тащил на себе груз домашних хлопот, включая семейные ужины.

Ему это не слишком нравилось. Мой любительский сыск начал вызывать у него раздражение. Он заметил, что все люди склонны приукрашивать свою семейную историю, умалчивая о неприятных эпизодах.

– В каждой семье находится какой-нибудь восьмидесятитрехлетний патриарх, который мало что помнит, но готов рассказывать всевозможные байки, – как-то вечером бросил он мне. – А потом его вранье переврут еще раз.

(При этом Саймон уверен, что к его предкам это не относится, потому что он точно знает, что они были литовскими интеллигентами.)

Я допускала, что излагаю приукрашенную версию истории своей семьи, но не была уверена, что хочу знать реальную. Чем глубже я погружалась в ее изучение, тем ниже падал статус моих предков и тем менее гламурной выглядела их жизнь. Я думала, что в России мы были портными, но Дон сказал, что мой прапрадед работал «лудильщиком».

– Он всю неделю обходил окрестные деревни и чинил кастрюли, а затем возвращался в город, – утверждал Дон. (Он знал это потому, что в детстве общался с дочерью лудильщика.)

Среди моих живых родственников тоже не обнаружилось ни одного нобелевского лауреата. Многие из моей нынешней дальней родни работают современными лудильщиками, ремонтируя компьютеры в восточных штатах США.

К счастью, я узнала, что семья Саймона была не намного выше моей по общественному положению. Один из его двоюродных братьев сказал мне, что большая часть их родни по отцовской линии не занималась наукой, а торговала лесом.

Я нашла одного родственника, с которым могла себя отождествить. Это мой прадед с материнской стороны Бенджамин, который приехал в Нью-Йорк в 1906 году в возрасте 19 лет. (Вскоре к нему присоединилась Роза, его жена и двоюродная сестра.) Двоюродные сестры моей матери говорили, что Бенджамин был космополитом и смотрел на переезд в новую страну как на огромное приключение. «Он отличался большой любознательностью и хотел стать американцем, – сказал мне Дон. – Он учился всему, чему мог». Дон добавил, что Бенджамин каждый день читал «Нью-Йорк таймс» и всегда имел при себе блокнот, в который записывал свои наблюдения, афоризмы и анекдоты.

Эта последняя деталь меня потрясла. Я тоже всегда ношу с собой блокнот и записываю свои наблюдения о Франции. От Бенджамина у меня всего восьмая часть ДНК, но его история дала мне ощущение твердой почвы под ногами. Я почувствовала, что между нашими блокнотами существует прямая связь.

Бенджамину нравилось быть иностранцем. Он владел несколькими языками. Бабушка утверждала, что он говорил по-русски и на идиш. Приехав в Америку, они с Розой поселились неподалеку от своих нью-йоркских родственников. Но, как и я, он хотел пустить корни в совершенно новом месте и в конечном итоге перебрался в Южную Каролину.