Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Хотя в англоязычной культуре упоминают о «времени свободы», его не почитают так, как во Франции. У этого понятия нет собственного названия и такого множества конкретных примеров. Когда французского экономиста Доминика Стросс-Кана обвинили в домогательстве к горничной в отеле, его жена, известная журналистка Анн Сенклер, защищала свое право остаться с ним.

«Я не святая и не жертва, – сказала она в интервью французскому изданию журнала Elle. – Я свободная женщина. Я свободна в суждениях и поступках и принимаю независимые решения». Она обладала также свободой передумать, и позже эта пара рассталась. В 2015 году вышла ее биография под названием «Анн Сенклер – свободная женщина».

Складывается впечатление, что существует определенная стадия человеческого развития, к которому стремятся современные женщины. Когда им это удается, их заслуги не остаются незамеченными. Я слушала по радио интервью с молодой французской певицей. Журналист спросил ее: «Как бы вы сами себя описали?» Я была готова предсказать, что она ответит. «Ну, не знаю… Наверное, femme libre». Стать libre – это французский женский идеал.

В «свободной женщине» есть что-то очень взрослое. Она обладает авторитетом и пониманием своей цели. Она занимается важными вещами. При этом она не принимает себя слишком всерьез. Ей комфортно в собственном теле, и она знает, как испытывать удовольствие.

Неплохая цель – даже если вы не француженка.

Я пока не стала femme libre (мне хочется верить, что я для этого еще слишком молода), но я сделала несколько шагов в этом направлении. Я больше не возражаю, чтобы меня называли «мадам». Я к этому привыкла. На недавнем деловом завтраке я оказалась старше всех присутствующих на десять лет. Но вместо того, чтобы начать жалеть себя, я напомнила себе, что нечего стесняться своего возраста.

В душе я по-прежнему американка. Я с трудом представляю себе, что стану снимать в машине пояс с чулками перед тем, как ехать домой к мужу – подобно моей знакомой бабушке за 60. Частично это объясняется тем, что у меня нет машины, и тем, что мой муж ни за что не заметил бы, что на мне чулки. Так же трудно мне представить себя в 60-летнем возрасте. Но в одном ключевом вопросе я решила быть свободной: я сама решу, как я хочу состариться. Надеюсь, что сумею признать, что тело, в котором я нахожусь, – мое.

В 40 лет я стала смотреть на себя более пристально. Теперь я поняла, что у меня маленький мозг, которому требуется время, чтобы глубоко погрузиться в ту или иную проблему. ЦРУ по-прежнему не делает попыток меня завербовать.

Зато я стала покупателем первого типа во всех отношениях (за исключением, может быть, реального шопинга – здесь я остаюсь королевой возврата товаров). Теперь, когда я знакомлюсь с человеком, местом или работой, которые мне нравятся, я прекращаю дальнейшие поиски.

Как большинство моих ровесников, я перестала мечтать о том, чтобы стать кем-то другим, с другим набором способностей и с другим детством за плечами. Ну и что, что я выросла в магазинах? Ну и что, что мои родители не обсуждали за ужином политику и не спорили на философские темы? Ну и что? Я научилась извлекать уроки из того, что мне дается, и ценить стабильность, уникальность и теплоту своей семьи. Как говорила мне бразильская редакторша: «Следует с уважением относиться к своему творчеству. Не надо бояться меняться. Надо расти вместе с ним. Это и есть зрелость».

Я поняла, что у людей, воспитывавшихся в профессорских семьях, тоже есть проблемы. («Они вели один бесконечный разговор о социализме», – вспоминая своих родителей-ученых, говорила мне моя знакомая.) Недавно Саймон признался, что у них за обеденным столом тоже велись долгие идейные разговоры, но не только. Еще они спорили, кто из членов семьи провинился перед другими и чем.

Шопенгауэр был прав. Первые 40 лет – это текст. В середине жизни мы набираем критическую массу данных о мире и обретаем чувство дистанции. Мы умеем наблюдать за собственной жизнью и видим все больше и больше. Та же дотошность показывает, как много у нас общего с другими людьми. Нам гораздо проще настроиться на другого человека; мы более охотно садимся с ними за стол. Это делает наш возраст более приятным.

Я поняла, что никто не способен точно описать десятилетие своей жизни, пока оно не миновало. Но, пройдя большую часть этого десятилетия, я, как мне кажется, точно знаю, что это такое – быть взрослой.

Быть собой с другими людьми.

Держать их на удобном для себя расстоянии.

Заботиться о других.

Любить их за их недостатки.

Научиться что-то делать хорошо.

Делиться своими знаниями и ценностями.

Быть честным.

Уметь восторгаться.

Понимать, что происходит, и называть вещи своими именами.

Знать свои слепые пятна.

Быть чуточку мудрым.

Не разделять свое нынешнее «я» и то «я», каким ты хочешь стать.

Найти свое племя.

Решить для себя, что для тебя важно.

Перестать верить, что придут взрослые, все объяснят и спасут тебя.

Импровизировать.

Быть готовым действовать.