За рубежом и на Москве

– Ни одного немца не приходилось пытать на своем веку, – сказал он своему помощнику. – Нашего брата, московского человека, сколько угодно, татар пытал, хохлов, поляков не раз, башкира и хиргизина одного, даже раз свейского человека по спине горящим веником попотчевал. А немца ни одного. А вот сегодня попробую.

– А кого будут пытать, дяденька? – спросил Ваньку его помощник Пашка.

– Дохтура одного из Немецкой слободы. Речи (допрос) с него будет воевода с приказными снимать. А ты пока, Пашка, на всякий случай разведи-ка огонь: может, и спину ему жарить будем. Чать, приведут его скоро. И покажу же я ему, басурманской душе, кузькину мать! Узнает он где раки-то зимуют! – и Ванька даже потянулся от удовольствия.

А в приказной избе между тем шел допрос. За столом сидел воевода Разбойного приказа боярин Стрешнев с дьяком и подьячими.

Перед ними стоял Яглин с земскими ярыжками позади и двумя стрельцами. Его лицо было бледно и судорожно подергивалось. Глаза глубоко впали, и зубы были плотно сжаты.

– А ну-ка, дохтур, признавайся нам, кто ты будешь таков, откуда и как тебя звать? – обратился к нему Стрешнев. – Говори всю правду! Сознаешься – легче и наказан будешь; скрытным быть учнешь – не прогневайся, велю в застенок свести. А уж там тебе язык-то развяжут.

– Скрывать мне, боярин, нечего, – дрожащим от волнения голосом ответил Яглин. – Про то, что я тебе буду говорить, знает и сам государь. Я ему все рассказал.

Стрешнев усмехнулся себе в большую, широкую бороду.

– Ну, если бы государь знал, так ты не попал бы сюда. Ну, однако же, выкладывай все! Кто ты таков?

Начался допрос. Яглин ничего не скрывал и рассказал все.

Когда он окончил, Стрешнев сказал:

– Вот ты говоришь, что из посольства царского ты сбег из-за девки этой?

– Да, – ответил Яглин.

Стрешнев хитро прищурил свои глаза, внимательно глядя на молодого доктора, и, помолчав немного, спросил:

– А не было ли у тебя воровского умысла, сбежавши из посольства великого русского государя, передаться врагам его и злоумыслить на великое царство Московское?

У Яглина по коже пошли мурашки.

«Вот они куда гнут!» – подумалось ему, и он чувствовал, что петля на его шее туже затягивается.

– Нет, – твердо сказал он.

– Так! – насмешливо произнес Стрешнев. – Ну а скажи нам теперь, дохтур, вот что: не было у тебя на уме злого умысла учиться дохтурской науке с целью, приехав в Москву, поступить под чужим именем на службу великого государя и извести его по научению его врагов и недругов ядом или иным каким зельем?

Холодный пот выступил на лбу Яглина. Он почти задыхался и не мог ничего ответить. Вопрос, предложенный главою Разбойного приказа, был сделан не без умысла: Роман понял, что тут есть заговор лиц, которые хотят погубить его.

«Государь, государь! Я тебе спас жизнь, а ты забыл про меня!» – мысленно воскликнул он и затем, оправившись, твердо произнес:

– Нет, такого злого умысла у меня на уме не было.

– Ой ли? – снова прищуриваясь, насмешливо спросил Стрешнев. – Говори лучше правду, дохтур. Тогда тебе и наказание будет легче. Будешь запираться, хуже будет.

– Нет, у меня такого злого умысла не было, – повторил Яглин.

– Лучше кайся, дохтур, – опять сказал Стрешнев. – Ведь с пытки все равно скажешь.

– Нет, не было у меня злого умысла, – опять повторил Роман Андреевич.

– И упорный же ты парень, как я погляжу! – сказал Стрешнев. – Ну, что же делать: сам виноват, если не хочешь правду сказать добром. Авось с дыбы скажешь. Уведите его!

Один из стрельцов положил Яглину руку на плечо и повернул его к выходу. Роман Андреевич, как автомат, шел за ними, и горькие думы шевелились в его голове. Он упрекал себя за злосчастную мысль ехать на родину, как будто нарочно только за тем, чтобы покончить здесь свою жизнь на дыбе или на плахе. А бедная его жена? Что с нею и что ждет еще ее? А царь? Так-то он заплатил ему за спасение своей жизни!

– А ну-ка, дохтур, раздевайся! – вдруг раздался над его ухом чей-то грубый голос.

Яглин вздрогнул и, подняв глаза, увидал около себя здорового рыжего детину, с отвратительной улыбкой смотревшего на него. Бросив вокруг себя беглый взгляд, Роман увидал свисавшую с потолка дыбу, раскаленный очаг, какие-то щипцы и другие инструменты и содрогнулся. Он понял, что он в застенке, что он погиб…

XXV

Боярин Стрешнев ходил по приказной избе и от удовольствия потирал себе руки. Он исполнил просьбу своего кума Потемкина, который несколько дней тому назад посетил его.

– И хорошие же у тебя, куманек, аргамаки! – не без зависти сказал он, когда Потемкин показал ему пару жеребцов, которых он привел в Москву из своего воеводства.

– Понравились? – спросил его воевода.

– Ну, еще бы. Небось таких и на царской конюшне не найдешь.

– Н-да, куманек, эти аргамачки особливые: мне ими откупились у меня на воеводстве перские купцы, которых я там, у себя, в железы посадил. А хочешь, куманек, они твои будут?

Стрешнев с удивлением посмотрел на него.

– Шутишь, кум, – немного погодя сказал он. – Таких коней даром не дают.

– Да я тебе не даром их отдам.

– Ну а чего взамен потребуешь?