За рубежом и на Москве

– Чего? А вот слушай. Извет подаю я на одного немецкого дохтура. – И Потемкин рассказал Стрешневу о Яглине.

– А верно, кум, все то, что ты говоришь? – выслушав его, спросил глава Разбойного приказа.

– Сам хоть на дыбу пойду.

Стрешнев подумал, а затем произнес:

– Ладно! Подавай навет, кум. Одно то, что он из посольства убегом убежал, – дело воровское. А там, на допросе, я на него такое взведу, что, как ни крутись, а из моего приказа не вырвешься. Вот только разве что, – вдруг вспомнил о чем-то он, – кабы Артамошка Матвеев не вступился за него: ведь он у нас – голова Аптекарского приказа.

– А я так думаю, кум, что он не вступится: ведь, поди, он и сам не знал, кого на службу царскую берет. А тут как такое на свет Божий выплывет, он рад будет, что уберут от него Ромашку.

– Правда твоя, кум, – согласился Стрешнев. – Так аргамаки мои?

– Твои, твои, кум, будут. Только сделай дело!

Стрешнев ходил теперь по приказной избе и рисовал в уме картины, как такой завзятый любитель хороших лошадей, как Ордин-Нащокин, от зависти чуть не лопнет, увидев его аргамаков.

«Ну, однако, надо и на пытку идти», – вспомнил он и обратился к дьяку:

– Бери бумагу да пойдем пыточные речи слушать.

В это время в избу вошел ярыжка:

– Боярин, сюда приехал боярин Матвеев.

«Чего еще надо этому немецкому псу? – с досадой подумал Стрешнев. – Знать, узнал, что его дохтура забрали сюда. Не выручать ли приехал?» – И он уже чувствовал, как аргамаки уплывают из его рук.

Однако он сделал любезное лицо и вышел навстречу гостю.

– А, Артамон Сергеевич! – радостно воскликнул он. – Гостек дорогой! Какими судьбами пожаловал?

XXVI

Между тем Прокофьич никак не мог рассказать Матвееву о том, что случилось с Яглиным. В хоромы боярина его не пускали боярские челядинцы, как он ни заверял их, что у него есть до боярина большое дело.

– Знаем, какое у тебя дело-то: наверное, со службы за пьянство выгнали, вот ты и лезешь надоедать боярину. Вишь, у тебя нос-то какой сизый, – говорили они.

Прокофьич два дня ходил около хором Матвеева в надежде увидеть его. А тот, как назло, захворал и не выходил никуда из дома. Наконец, на третий день Прокофьич увидел, что со двора выезжает возок, запряженный четверкой. Он забежал вперед лошадей и, махая руками, стал кричать:

– Боярин Артамон Сергеевич! Постой! Сделай милость, постой малость!

– Пошел прочь с дороги, дурень! – закричал на него возница, замахиваясь кнутом. – Налил зенки-то, чертова голова, и лезет.

Но Прокофьич не испугался кнута и, продолжая махать руками, не переставал кричать.

Возок поневоле должен был остановиться, и Матвеев выглянул в оконце.

– Что там такое? – спросил он.

– Да вот, боярин… – начал было возница, но Прокофьич тем временем подбежал к возку и закричал:

– Боярин, ведомо ли тебе, что твоего дохтура, Яглина Романа, в железы посадили?

Матвеев в недоумении посмотрел на него и немного погодя произнес:

– Что ты мелешь? Кто взял?

– Из Разбойного приказа пришли за ним ярыжки и взяли его по извету воеводы Потемкина.

– Гони скорее! – крикнул Матвеев вознице, и возок быстро покатил.

Когда часа через три на Верху один из дворцовых жильцов подошел к нему, говоря, что государь приказал звать его к себе, Матвеев, идя в покои государя, решил напомнить ему о Романе.

– Здравствуй, Сергеич, – встретил его Тишайший. – Да что это с тобой? Чего так не весел? К царю с таким лицом негоже входить.

– Сам знаю свою вину, надежа-царь, – ответил Матвеев. – Да уж больно неладно у меня идут дела в моем приказе. Одного дохтура у меня из Разбойного приказа в железы забрали.

– Из Разбойного приказа? Твоего дохтура? За что? Кого?

– Да того самого Яглина Романа, который тебе тогда жильную руду пускал.

– А, этого… беглого толмача из посольства? За что же?

– По извету воеводы Потемкина. Надо быть, потому, что Яглин сбежал у него из посольства, а затем он опознал его.

Тишайший призадумался, будто что-то вспоминая.

– Ну, Сергеич, хотя и велика вина этого Яглина в том, что он самовольно покинул наше посольство и нашего государства и подданничества себя лишил, но за то, что он при большой нужде и великой для нас смертной опасности изрядно помог нам, все вины ему прощаем и взыскивать не велим. Пусть только дальнейшей усердной службой послужит нам.

– Государь-батюшка, – радостным голосом произнес Матвеев, – великую милость ты этим своим приказом делаешь дохтуру Яглину, и – поверь мне – усердно он будет служить тебе.

– Ну, ну, ин ладно, – добродушно сказал Тишайший. – Из Разбойного приказа прикажи освободить его, а на днях как-нибудь прикажи ему прийти ко мне. Да еще кого-нибудь из дохтуров позови. Что-то опять поясницу разломило. Пусть попользуют. Да… – вспомнил Тишайший, – сказываешь, воевода Потемкин здесь?

– Приехал, государь.