Зачем России Европа? - Избранные статьи

 Но не менее красноречив был и Герцен: «На своей больничной койке Европа, как бы исповедуясь или завещая последнюю тайну, скорбно и поздно приобретенную, указывает как на единый путь спасения именно на те элементы, которые сильно и глубоко лежат в нашем народном характере».Это в открытом письме царю! Самодержавная Россия, вчерашний «жандарм Европы», чья агрессивная попытка расчленить Турцию лишь несколько лет назад привела к большой крови, -- приглашалась на роль ее спасителя? Согласитесь, все это  должно было выглядеть странно в глазах европейцев. Тем более с абстрактной ссылкой на «народный характер». Вечно подозрительный Маркс, помешанный на другом, пролетарском, мессии, и вовсе объявил Бакунина, как, впрочем, и Герцена, царскими агентами.

 В принципе альтернативный, назовем его столыпинским, курс пореформенной России возможен был и в 1850-е, когда казалось, что жизнь страны начинается сначала, когда совсем не сентиментальный Лев Толстой писал: «Кто не жил в 1856 году, тот не знает, что такое жизнь, все писали, читали,говорили, и все россияне, как один человек, находились в неотложном восторге», когда звезда царя-освободителя стояла высоко, и Герцен приветствовал его из своего лондонского далека: «Ты победил, Галилеянин!»  Короче, Александр II мог тогда все, не чета Николаю II полвека спустя -- в   раскаленной добела стране, после революции, когда Столыпин попытался исправить старую  ошибку. Оказалось, увы, что история таких ошибок не прощает.

  Происхождение ошибки теперь, надеюсь, понятно: славянофилы настаивали, правительство поддакивало, западники соглашались – каждый по своим, даже противоположным причинам. Не протестовал  никто. Вот так и совершаются порою роковые ошибки: просто потому, что отсутствует оппозиция. Особая вина за незаданные вопросы лежит здесь, конечно, на западниках. Им-то уж, казалось, по штату положено быть в оппозиции самодержавию. Но как видим, всеспасающая миссия России и для них оказалась важнее.

 И это наводит нас на странную – и вполне крамольную с точки зрения конвенциональной историографии – мысль: такими ли уж западниками были на самом деле постдекабристские западники, какими мы их себе представляем? Не оказались ли  они тоже после николаевской диктатуры, страшно выговорить «национал-либералами»? Разумеется, с «поправками»: мечта о конституции все еще тлела в этой среде, самодержавие по-прежнему было ей отвратительно своей тупостью и полицейской архаихой под флагом «защиты традиционых ценностей», и не все забыли декабристскую  мечту о преобразовании Империи в Федерацию. Но все-таки...

 Но все-таки не прав ли был  знаменитый историк Сергей Соловьев, когда писал, что «невежественное правительство испортило целое поколение»? Или бывший министр просвещения Александр Головнин, откровенно признавшийся (в дневнике): «мы пережили опыт последнего николаевского десятилетия, опыт, который нас психологически искалечил»? Конечно, были, как мы еще увидим, исключения и, конечно, пока что это не более, чем гипотеза.

 Если,однако, нам удалось бы ее доказать , это объяснило бы многое во всей последующей истории постниколаевской России. И то, почему славянофилам удалось добиться в ней статуса «идеи-гегемона». И то почему в критический час, когда решалась судьба страны на поколения вперед, ее вполне западническая к ХХ веку элита без колебаний приняла тем не менее славянофильское решение, позволив втянуть страну в совершенно ненужную ей и гибельную для нее мировую войну – во имя все той же миссии России.  Пошла, другими словами, на риск «национального самоуничтожения» (опять выражение Владимира Соловьева, о котором в следующем очерке).

*    *     *

Доказать эту гипотезу непросто. Но и тут, на новом перекрестке, есть вопросы, которые за прошедшее с той поры столетие никто, сколько я знаю, не задал. Важнейший среди них такой. Все без исключения историки, как отечественные, так и западные, согласны, что не ввяжись Россия в 1914-м в мировую войну, никакой Катастрофы три года спустя в ней не случилось бы. А влияние «красных» бесов на принятие политических решений равнялось в том роковом июле примерно влияннию сегодняшних национал-большевиков (лимоновцев), т.е. мало отличалось от нуля. Но если не они приняли тогда  самоубийственное решение, то кто его принял? Кто, другими словами, несет ответственность за гибель европейской России? Вот этот решающий, казалось бы, вопрос опять-таки никто не задал. Почему?