Зачем России Европа? - Избранные статьи

Впоследствии в открытом письме Александру II Константин Аксаков бесстрашно высказал все, что он думал о николаевской России: «Как дурная трава, выросла непомерная бессовестная лесть, обращающая почтение к царю в идолопоклонство... Откуда происходит внутренний разврат, взяточничество, грабительство и ложь, переполняющие Россию? От угнетательной системы нашего правительства, от того, что правительство вмешалось в нравственную жизнь народа и перешло, таким образом, в душевредный деспотизм, гнетущий духовный мир и человеческое достоинство народа. Современное состояние России представляет внутрений разлад, прикрываемый бессовестной ложью, – все лгут друг другу, видят это, продолжают лгать и неизвестно, до чего дойдут».

Важно нам здесь, что написать это могли и Михаил Лунин, и Кондратий Рылеев. Иначе говоря, то, что родоначальники славянофильства были либералами, вышли, так сказать, из декабристской шинели, не подлежало бы сомнению, даже не будь знаменитого стихотворения Хомякова «Россия»:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена,

Безбожной лести, лжи притворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна.

И тем более ошеломляюще, тем более чуждо либеральной традиции звучала концовка стихотворения:

О, недостойная избранья,

Ты избрана!

Рождение национал-либерализма

Как ничто другое освещал этот бесподобный мистический поворот жестокую истину: в России родилось совершенно новое мировоззрение, сочетавшее в себе две взаимоисключающие идеологии: современный либерализм и средневековую веру в избранность сакральной – в силу своего исключительного правоверия – нации. Назовем ее национал-либерализмом. Это роковое раздвоение славянофильства между декабристской бесхитростностью и особнячеством тонко заметил Владимир Соловьев, предсказав всю его дальнейшую судьбу: «Внутреннее противоречие между требованиями истинного патриотизма, желающего, чтобы Россия была как можно лучше, и фальшивыми притязаниями национализма, утверждающего, что она и так всех лучше, погубило славянофильство».

Странно, что не понял губительность этого противоречия и даже любовался им Николай Бердяев, написавший книгу о Хомякове: «В его стихотворениях отражается двойственность славянофильского мессианизма – русский народ смиренный, и этот смиренный народ сознает себя первым, единственным в мире... Хомяков хочет уверить, что русский народ – не воинственный, но сам он, типичный русский человек, был полон воинственного духа, и это было пленительно в нем. Он отвергал соблазн империализма, но в то же время хотел господства России не только над славянством, но и над всем миром». Бердяев считал себя преданным учеником Соловьева, но, боюсь, Соловьев едва ли признал бы его своим учеником.

Гибель славянофильства предсказал еще Владимир Соловьев: искусственное соединение в одной доктрине двух несоединимых начал чревато вырождениемНо противоречия славянофильства этим, увы, не исчерпывались. Проклиная «душевредный деспотизм», самодержавие, на котором он зиждился, они, как мы видели, восхваляли. Ибо «только при неограниченной власти монархической народ может отделить от себя государство, предоставив себе жизнь нравственную». Свободу они воспевали, но конституцию, без которой ее не бывает, поносили. «Вмешательство государства в нравственную жизнь народа» порицали, но и «вмешательство народа в государственную власть» считали источником всех бед. «Посмотрите на Запад, – восклицал Иван Аксаков, младший брат Константина и будущий лидер второго поколения славянофилов, – народы увлеклись тщеславными побуждениями, поверили в возможность правительственного совершенства, наделали республик, понастроили конституций – и обеднели душою, готовы рухнуть каждую минуту».