Зачем России Европа? - Избранные статьи

Да, в условиях николаевской официальной народности, этого симбиоза обожествленного государства с «гением нации», самодержавия с идолопоклонством, патриотизма с крепостничеством, симбиоза, практически неуязвимого для критики извне, славянофилы безусловно сыграли в высшей степени положительную роль. Россия была в идеологической ловушке такой мощи, что подорвать ее господство над умами можно было, как в советские времена, лишь изнутри. И никто, кроме славянофилов, не мог исполнить такую задачу. Ибо только с позиции апологетов самодержавия можно было атаковать деспотизм – как кощунство. Только с позиции защиты православия можно было разоблачить секулярную религию – как ересь. Это и сделали славянофилы, оказавшись в парадоксальной для себя роли борцов за секуляризацию власти. И если прав был Маркс, что «критика религии есть предпосылка всякой другой критики», то задачу свою они выполнили.

Признанный мастер демонтажа тоталитарной идеологии Александр Николаевич Яковлев подтверждает: «этого монстра демонтировать можно только изнутри». Другое дело, какую цену пришлось славянофилам заплатить за свой подвиг. Увы, и после падения официальной народности, в совершенно другой реальности, не расстались они с попыткой совместить несовместимое – свободу с самодержавием, патриотизм с Русской идеей, современность со средневековьем. В результате, хоть и по разным причинам, правы оказались и Соловьев, и Трубецкой: выродилось славянофильство. Из борца с деспотизмом, каким оно было в 1840-е, превратилось в его идейное оправдание в 1900-е. Вот такая трагедия.

Опубликовано здесь

Source URL: http://www.snob.ru/profile/11778/blog/72742

* * *

Особнячество – Александр Янов – Блог – Сноб

Возможно, это был первый  в России политический самиздат. И как всякий самиздат в отрезанной от мира стране, предприятие это было рискованное. В особенности в николаевской России, где, как записывал (в дневнике) А.В.Никитенко, «люди стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу друзей и родных». Но Михаил Петрович Погодин, первый, кажется, университетский врофессор из крепостных, всегда слыл в кругах московской интеллигенции – и полиции -- чем-то вроде enfant terrible. Нет, не по причине политической неблагонадежности: верноподданным он был образцовым. Скорее из-за замечательной его откровенности: что думал, то и говорил. Так и в этом случае. Он откровенно говорил с царем в неподцензурных письмах.

Конечно, Погодин был русским националистом, государственником, державником и в этом  смысле антиподом, скажем, Чаадаева. Того, как мы помним, беспокоило, что «обособляясь от европейских народов морально [Чаадаев имел, конечно, в виду идеологию Официальной народности]» мы рискуем «обособиться от них и политически», а это может кончится чем угодно, вплоть до войны между Россией и Европой. Погодина беспокоило нечто прямо противоположное. А именно, что, обособившись от Европы морально, Николай не решался обособиться от нее политически. Более того, мечтал, как мы знаем, спасти ее от революции, что с точки зрения державных интересов России было, по мнению Погодина, верхом бессмыслицы.

Да, писал он, «миллион русского войска готов был лететь всюду, в Италию, на Рейн, в Германию и на Дунай, чтоб доставить свою помощь и успокоить любезных союзников».А зачем? Что нам до них? Раздражала Погодина эта удивительная неэффективность политики царя, его неспособность адекватно реализовать «наполеоновское» могущество России. В конце концов у него гигантская армия, превосходящая все европейские армии вместе взятые. И что? Переделывал он, подобно Наполеону, континент? Стало его слово для Европы законом? Играла она по его правилам? Да ничего подобного.

«Пересмотри все европейские государства и увидим, что  делали они кому что угодно, несмотря на все наши угрозы, неодобрения и другие меры». Нужно быть слепым, чтоб не заметить, к чему все это привело хоть в 48-м году и после него: Правительства нас предали, народы возненавидели, а порядок, нами поддерживаемый, нарушался, нарушается и будет нарушаться...Союзников у нас нет, враги кругом и предатели за всеми углами, ну так скажите, хороша ло Ваша политика»?

НЕ ТОМУ ПОДРАЖАЛИ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО!

Ограничься погодинские самиздатские письма одной солью на раны, не сносить бы автору головы. Тем более, что император был тогда угрюм, раздражен и зол на весь свет. И совершенно непонятен был бы восторг С.П.Шевырева, соредактора Погодина по журналу «Москвитянин», когда тот писал ему из Петербурга, что «твое письмо было в руках царя», когда б не сопровождалось ремаркой: «прочитано им и возбудило полное удовольствие его». Понятно, что понравилась Николаю не дерзкая критическая часть письма, а погодинский сценарий полной переориентации политики России, открывавший неожиданные – и замечательные, казалось, -- перспективы отмщения Европе, за несчастливый 1848. В подтексте сценария было: «подражать русскому царю пристало Наполеону, а не...». И объяснялось как.