Загадка Н.Ф.И. и другие тайны русской литературы

– Рад вам помочь и буду с вами совершенно прямодушен, – говорит Голицын, задумчиво комкая и снова разглаживая бороду. – Александра, Наталия и Христина Сергеевны – это мои сестры. Не могу только сказать вам точно – четвероюродные или пятиюродные. Когда-то часто встречал их. Только это было очень давно. И единственное, что запомнилось, – это то, что в молодости они очень хорошо танцевали. Что касается Александры и Натальи Сергеевны – не знаю, давно не слышу о них. Что же касается Христины Сергеевны, то в отношении ее у меня более положительные сведения. Дело в том, что Христина Сергеевна умерла. Жила она где-то тут, под Москвой… Вы, мне кажется, правы: возможно, что у нее и хранилась какая-нибудь связка старинных писем или какой-нибудь сувенир ее бабушки. Проще всего было бы узнать адрес у ее мужа, Николая Васильевича Арсеньева. Но он, к сожалению, умер. Ивану Васильевичу, брату его, тоже безусловно был ведом адрес. Но Иван Васильевич тоже умер. Вот, пожалуй, кто может знать – это сын Ивана Васильевича Арсеньева, Сергей Иванович. Он, насколько я понимаю, жив и находится здесь в Москве. Поэтому вам прежде всего следует повидать его, поскольку он сын покойного брата покойного мужа покойной Христины Сергеевны. Я, правда, не в курсе того, где он живет. Но, вероятно, можно навести справку в бюро адресов…

Я снова кинулся в адресный стол.

Достаю адрес Сергея Ивановича, еду к нему в Обыденский переулок и в полумраке небольшой передней вступаю в переговоры со старушкой – тещей Арсеньева, которая стремится побольше узнать от меня и поменьше сообщить мне.

Выспросив решительно все, старушка начала подавать мне советы, и весьма дельные.

Прежде всего она объяснила, что, несмотря на солидный возраст, Сергей Иванович получил разрешение вторично поступить в вуз, потому что в молодости выбрал себе профессию не по сердцу. Он человек занятой, дома бывает редко, и мне застать его будет трудно.

– За Сергеем Ивановичем вам не стоит гоняться, да и не к чему, – говорит мне старушка. – Он ничего ровно вам не скажет. И адрес Христины Сергеевны вам тоже ни к чему. А лучше всего сходить бы вам к сестре ее, к Наталье Сергеевне.

Я всполошился:

– К какой Наталье Сергеевне?

– Как «к какой»? К Маклаковой.

– Да разве Маклакова жива?

– Да как же не жива, когда я на прошлой неделе с ней вместе в кассе чек выбивала!

– Чек в кассе?

– Ну да, в «Гастрономе». Поздоровались с ней да и разошлись.

– А где она живет, Маклакова?

– Тут где-то, на Зубовском.

– А дом номер?..

– Номера дома не знаю. Чаю у нее не пила. Сходите в адресный стол.

Дом на Зубовской

Снова прибежал в адресный стол, нацарапал на бланке: «Наталия Сергеевна Маклакова», и наконец в моих руках адрес: «Зубовский бульвар, 12, кв. 1».

Не буду занимать вас описанием, что я перечувствовал по пути к этой – живой! – внучке. Это понятно каждому.

…Маленький деревянный домик, вход со двора, несколько ступенек и дверь. Я постучал.

Открывает дверь женщина: немолодая, совершенно седая, высокая, с несколько преувеличенным выражением собственного достоинства на лице.

– Вам кого?

– Простите, – говорю, – можно видеть Наталию Сергеевну Маклакову?

– Да, это я. А что вам угодно?

– Здрассьте, Наталия Сергеевна, – говорю я в сильном волнении. – Я узнал ваш адрес через адресный стол… Я занимаюсь Лермонтовым. И вот в связи с этим мне надо бы с вами поговорить…

– Голубчик! – с сожалением перебивает она. – Вы напрасно искали меня. Я ничем не смогу быть вам полезной. Ведь все стихи, которые Лермонтов посвящал моей бабушке, Наталии Федоровне, все его письма, которые со стихами вместе хранились в ее шкатулке, давно уже сожжены. Их уничтожил еще мой дед, Николай Михайлович Обресков, из ревности к Михаилу Юрьевичу. У нас ничего не осталось.

– Наталия Сергеевна! – вскричал я. – Вы, наверно, даже не представляете себе, что вы сказали!

– А что я сказала? – встревоженно спросила Маклакова. – Я ничего не сказала и ничего не скажу интересного. Мне, мой милый, известны только те стихи, которые напечатаны во всех изданиях Лермонтова и которые вы знаете, конечно, не хуже меня.

Я недостоин, может быть,Твоей любви: не мне судить;Но ты обманом наградилаМои надежды и мечты,И я всегда скажу, что тыНесправедливо поступила… —

прочла Маклакова слегка дрожащим голосом. – Со слов мамы, – продолжала она, – я знаю, что эти стихи написаны для бабушки, Наталии Федоровны. Вот и все, что я знаю.

– Наталия Сергеевна, – спросил я, удивляясь все более, – почему вы никогда никому не рассказали о знакомстве вашей бабушки с Лермонтовым, о его любви к ней? Почему имя ее никогда не появлялось в печати? Для чего вы хранили его в тайне?

– А для чего нам было сообщать в печать имя бабушки? – спросила Наталия Сергеевна. – Чем нам гордиться? Тем, что бабушка… предпочла дедушку?