Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века

Почти полтора века едва ли не главным «проклятым местом» Петербурга была Сенная площадь с ее средоточием ночлежек, питейных домов и сомнительных увеселительных заведений. Ее называли «чрево Петербурга», по аналогии с парижским «чревом».

Ночлежные дома князя Вяземского в районе Сенного рынка называли «Вяземской лаврой». В самом названии звучала горькая ирония-насмешка: лаврой были мужские монастыри высшего ранга, а здесь, напротив, порядки были вовсе не монастырские. Многочисленные авторы «бытовых» очерков о Петербурге XIX века, воочию видевшие ужасающий быт «Вяземской лавры», описывали ее в мельчайших подробностях – и торговлю провизией, «добытой из выгребных ям», и площадку во дворе, где тряпичники и «крючочники» разбирают для продажи «всякую дрянь».

По соседству с «Вяземской лаврой» был известный питерской бедноте «Полторацкий дом», первый этаж которого занимал кабак, а второй и третий – ночлежка. Впрочем, вся Сенная площадь была гигантской клоакой.

«Состав населения ночлежных домов формируется из самых разнообразных элементов столичных обывателей, – замечала одна из газет. – Большинство – публика, промышляющая либо профессиональным нищенством, или мелкие карманные воришки. Почти все поголовно – алкоголики».

Несмотря на постройку на Сенной в конце XIX века современных железных корпусов рынка, репутация площади не изменилась. «Нищие бродят на Сенном рынке целыми толпами: старики, женщины и дети, – писал журналист Анатолий Бахтиаров. – Им подают натурой». В домах, прилегавших к Сенной, процветали притоны, игорные дома, проституция, шулерство, скупка краденого.

По аналогии с «Вяземской лаврой», трущобный район возле Ново-Александровского рынка по обе стороны Малкова переулка (ныне переулок Бойцова), который проходит от Садовой улицы до Фонтанки, назывался «Пироговской лаврой». На этом рынке продавали в основном подержанные вещи – обувь, одежду, офицерское обмундирование, иконы, церковные принадлежности, ковры, меха, хрусталь и многое другое. Особенно много было букинистических лавок, перед ними хозяева в качестве опознавательного знака клали связки старых книг.

Благоустройство Садовой улицы изменило ее вид к лучшему, хотя и сохранило ее репутацию торгово-барахолочного центра Петербурга. Кардинальным образом изменился и внешний вид Сенной площади. Изменят ли не законченная еще реконструкция и предполагаемое восстановление церкви Спаса на Сенной давнюю непривлекательную репутацию бывшего «чрева Петербурга»? Трудно сказать…

Среди «темных мест» Петербурга – Апраксин двор. Разговоры о его реконструкции и превращении в «петербургский Монмартр» идут уже не первое десятилетие, а воз и ныне там. Сегодня «Апрашка» – главная городская барахолка в самом центре города, по соседству с роскошными элитными бутиками Гостиного двора. Репутация у толкучки на Апраксином дворе – не самая лучшая, хотя товар здесь, наверное, едва ли не самый дешевый во всем городе.

История барахолки на «Апрашке» насчитывает почти полтора века. Одним из самых страшных воспоминаний, упрочивших «нечистую» репутацию Апраксина двора, стал грандиозный пожар 1862 года, когда огонь охватил не только рыночные постройки, но и соседние дома. На Фонтанке заполыхали баржи с товаром, в воздух взлетели пороховые и оружейные магазины Апраксина двора. Но, несмотря на пожар, через некоторое время рынок ожил и никогда отсюда не исчезал.

А по данным экспертов Международного агентства исследований пространства и времени, побывавших на «Апрашке» в начале 2000-х годов, здесь мы имеем не что иное, как дыру во времени. Существует немало легенд, что здесь пропадали люди. Говорят, еще в советские времена пациент психиатрического отделения городской клинической больницы Николай Бахрушин убеждал всех, что он – мещанин Сергей Прокофьев, «потерявшийся» в Апраксином дворе в 1898 году. Он знал уникальные подробности столичного быта конца XIX века, но доказать свой «провал во времени» не мог. Говорят, это не единственный случай «пропавших» людей в Апраксином дворе. Среди них будто бы были «купцы», «мещане», «городовой» и даже… «энкаведешник».

«Нехорошим местом» из-за обилия воров и всякого темного люда считался Лиговский проспект почти на всем его протяжении, особенно у Николаевского (Московского) вокзала и за Обводным каналом.

«От Обводного канала вплоть до Невского проспекта по обе стороны Лиговки тянутся красные вывески извозчичьих резиденций: гостиницы, трактиры, чайные, закусочные, питейные дома, портерные лавки, ренсковые погреба», – писал в конце XIX века известный столичный журналист, знаток «язв Петербурга» Николай Животов, описывавший картины «убожества и грязи» этого «извозчичьего квартала». «Ничего более зловонного, грязного, тесного, смрадного, убого нельзя себе и представить, – замечал он. – Извозчичьи дворы – это злая ирония над цивилизацией XIX столетия…»