Закулисье

Николай Васильевич снова бежал. Не просто бежал, как бегут за автобусом, а мчался, не экономя сил, не жалея себя, ежесекундно рискуя вывихнуть ногу, или получить под старости лет неминуемый сердечный приступ. Последнее не казалось ему таким уж пугающим, профессора более удивлял тот факт, что сердечный приступ до сих пор его не настиг, более того – не было даже отдышки, – «а ведь я далек от физической формы», – машинально подумал Ларинцев. Он давно миновал злополучный перекресток, выводивший к дороге от кровавого супермаркета. И только теперь, пробежав два квартала – навряд ли менее, профессор понял, что свернул не в ту сторону. Ему следовало повернуть налево, где до границы миров, или локации, – мозг ученого даже перед лицом неминуемой гибели продолжал подбирать термины и строить гипотезы, – оставалось всего-то чуть более километра, но он не задумываясь выбрал путь в противоположном направлении, углубляясь в город все больше и больше. Многоногий ликующий топот, сопровождаемый уханьем и сопеньем, говорил профессору, что преследователи не отстали. Более того, теперь к сопенью добавилось «опанье»: оп-оп… ОПппп… оп-оп-оп, – его преследователи уже предвкушали расправу.

– Не уйти, – подумал профессор, – меня попросту загоняют до смерти…

Обидней всего было то, что погибал он по глупости. Когда он, подгоняемый адреналином и ужасом, только начинал свой забег от смерти, удивительно – но ноги профессора обгоняли преследователей на целые метры, продолжая увеличивать расстояние, несмотря на то, что бежал он в гору. Теперь же, продолжая бежать по ровной дороге, профессор устал, уступая преследователям. Николай Васильевич понимал, что его единственная надежда на спасение – сделать петлю, свернув таким образом в обратную сторону. Но для такого маневра не стоило сворачивать с автомобильной дороги, любой двор мог закончиться тупиком, обернувшись долгой и мучительной гибелью. Но перекрестка – большого, надежного, нужного, профессор так ни разу не встретил, продолжая бежать совсем не в ту сторону.

Мимо Ларинцева мелькали киоски, проносились кафешки, тянулись дома, но, как на зло, ни единого перекрестка. Вместо проклятого перекрестка, профессор перебегал уже через второй или третий горбатый мост, отдалявший проезжую часть от чего-то ненужного. Бросив быстрый взгляд в обе стороны, Ларинцев пронял, что под мостом железнодорожные пути – металл с щебнем, сопровождаемые, как правило, электрическими проводами высоковольтной линии. Страшная, но быстрая смерть, вместо долгого и мучительного издыхания.

Но, несмотря на боли в колене и неприятное покалывание в области паха, несмотря на то, что случилось с хулиганами-братьями, профессор Ларинцев так и не смог заставить себя спрыгнуть с моста. Натирали ноги непригодные для бега ботинки, дорогие штаны трещали по швам, но профессор продолжал бежать, стараясь не слышать преследователей, не думать о возможных последствиях. По усилившимся позади себя крикам преследователей, профессор понял, что что-то меняется. «Нагоняют! Матушки мои, меня нагоняют!», – всхлипнул Ларинцев и в этот момент его левая нога угодила в яму, следующие несколько метров он преодолел уже катясь кубарем.

С бешено колотящимся сердцем и ободранными ладонями, человек средних лет лежал, распластавшись на холодном асфальте, ожидая своих мучителей, возгласов которых он не слышал уже несколько минут. Все еще боясь поверить в такую удачу, Ларинцев приоткрыл один глаз, а за ним и второй – обезьяноподобных людей, обступивших его со всех сторон, он не увидел. Более того, он не увидел их и поодаль от себя – у невидимого, но надежного барьера, отделяющего границу реальности в этом странном, неподдающимся человеческому восприятию чужом мире. Все видимое пространство города и пустырь, к которому профессор успел подбежать, были начисто лишены всякой жизни – ни единого живого существа: ни мухи, ни бабочки, лишь пыльный асфальт и высотки домов, смотрящих на профессора пустыми глазницами.

Не спеша и мучительно Николай Васильевич поднялся на ноги, постоял пару секунд, ожидая, пока не утихнет головокружение, боясь снова свалиться на землю, и медленно побрел прочь от города. При каждом шаге кололо в коленях, подошвы ног протестующе ныли, но все это были пустяки по сравнению со жгучим огнем, зарождавшимся в почках. Вся ирония жестокой судьбы заключалась в том, что профессор шел на встречу погибели.

Местности вокруг себя Ларинцев не узнавал, но был уверен, что, сделав крюк, возвратился к пляжу. «Все дороги ведут в никуда», – подумал профессор и эта мысль расшумелась в мозгу, разлетелась по нервам, заставив зубы обнажиться в улыбке, – «не улыбка, оскал», – поправил голос в голове у Ларинцева. Но, чтобы удивляться, он уже слишком устал.

…

Песчаный пляж, пустынный и замкнутый, накрыл профессора запахом моря, а вместе с запахом принес шум волны.

– Не пугаться, только не испугаться бы! – подумал профессор, толи вслух, толи шепотом.