Закулисье

По его тону было сложно определить, чего так ждал этот страждущий – толи обещанную стариком баланду, толи обещанное «скоро пройдет». В этом мужчине Николай Васильевич угадал многообещающее спортивное прошлое, но одутловатое лицо и затекшие круги под глазами выдавали в нем хронический алкоголизм. Двое других мужчин, судя по виду, были братьями – с одинаково выпирающими кадыками на тощих шеях. Некрасивые, водянисто-карие глаза придавало им одинаково отталкивающий, лихой образ и только прическа на головах разнилась. Короткий непослушный ёжик темных волос на одной голове и прилизанно-русый череп второго. Четвертый присутствующий чем-то отдаленно напоминал самого профессора, но старше на несколько лет и скромнее одетого.

– Слышь? Дай закурить! – разнузданно обратился один из братьев к спившемуся спортсмену.

– Не курю, – еле слышно ответил тот.

– Не бреши! – пихнул его в колено носком испачканного в земле сапога второй из братьев, с прилизанным чубом.

–«Интересно, где эта свинья грязь-то нашла, когда сугробы на улице?» – подумал профессор, но тут добродушный старик, что раздавал воду в помятой алюминиевой кружке, вдруг резко локтем ударил обидчика в висок. Мужчина охнул и потеряв равновесие, откинулся затылком о бетонный пол. Его брат, предприняв робкую попытку подняться, втянул голову в плечи и испуганно засопел.

– А вот этого здесь не нужно! – неожиданно властно скомандовал в телогрейке, – вы здесь, мужики, не на долго, так что не портите друг – другу общество. Скоро вы все отседова разойдетесь.

После этих слов, старикан покинул узкое помещение, громыхнув на прощание металлической дверью. После его ухода за дверью явственно лязгнул засов, – «взаперти!», – подумал профессор и принялся лихорадочно крутить головой в поисках иного способа выбраться из этой душной и тесной комнаты.

Второй выход не замедлил себя выявить, но на вид оказался прочнее первого – тяжелая металлическая дверь, рядом с которой уходили в стену стальные толстые опоры. Будучи еще босоногим мальчишкой, Николай Васильевич насмотрелся подобных дверей на городских бомбоубежищах, – «интересно, что с ними сейчас стало?», – снова подумал профессор перед тем, как закрыв глаза провалиться в дремоту.

…

Лязг замка, стон несмазанных петель и громкое «кушать подано», отлетевшее эхом от ободранных стен, вытащили Ларинцева из счастливого забытья. В тесной камере ничего не изменилось, разве что воздух стал еще более едким, липким и назойливым. К своей радости и удивлению, Николай Васильевич ощутил, что за время сна брюки на нем практически высохли.

– Вот, мужики, подкрепитесь немного! Напутствовал старичок, раздавая миски с похлёбкой. В другой руке у него было все то же металлическое ведро с облупленной краской, только на этот раз вместо воды из ведра он доставал нарезанные наспех толстые ломти хлеба. Нехитрое общество молча принялось за еду. Мешая ложкой густую жижу с бульоном, профессор с удовольствием отметил, что кроме макарон, картошки и перловки, в супе плавает большой кусок курицы.

– На хлеб не налегай, горбушку потом мне отдашь! – обратился к профессору один из братьев, но поймав на себе неодобрительный взгляд бородатого старика, который успел сменить телогрейку на такую же с виду залатанную безрукавку, помрачнел и осекся.

–«Хотя бы за еду можно не опасаться, не отберут», – решил Ларинцев.

– Я ушел, а ежели что – шумите! – последние слова бородатого старца, как уловил Николай Васильевич, предназначались именно ему…

После миски жирного супа организм профессора снова начал соскальзывать в сон, но усилием воли он заставил себя оглядеться по сторонам, – «на том свете отоспитесь», – шутил со студентами его коллега по правовому делу, Николай Васильевич в ближайшее время «туда» не планировал.

За время забыться тесная комната совершенно не изменилась, разве что лампочка под потолком светила чуть ярче, хотя и за это профессор бы не ручался. Шесть штук грязных матрацев, разложенных в два ряда поверх немытого пола, на которых теперь сидели толи заключенные, толи задержанные, добавляли уныние и без того замкнутому тесному пространству. Последний матрац ничем не отличался от пяти предыдущих, разве что пока пустовал, – «но на долго ли это?», – подумал профессор и его годами натренированный мозг принялся искать выход из незавидного положения.

Дома Николая Васильевича никто не ждал, даже животных в квартире не было, одни цветы, да и те – почти все кактусы или им подобные, но ведь остальных-то должны хватиться. Ларинцев тайком разглядывал своих сокамерников, мысль о том, что он в тюрьме, почему-то плотно укоренилось в голове профессора. За что и почему – эти вопросы его пока не волновали, больше всего угнетала безысходность и полное отсутствие понимания дальнейшего процесса, а в словах говорливого старика о том, что все они здесь ненадолго, Николай Васильевич совершенно не сомневался, вопрос в том – куда их определят потом.