Замогильные записки Пикквикского клуба

Послѣдній звукъ служилъ выраженіемъ торжественнаго и сановитаго кашля, которымъ м-ръ Пелль хотѣлъ привести въ надлежащія границы проявленіе неумѣренной веселости въ нѣкоторыхъ изъ его слушателей.

— Бывшій лордъ-канцлеръ, милостивые государи, очень любилъ и жаловалъ меня, — сказалъ м-ръ Пелль.

— И это было очень деликатно съ его стороны, — подхватилъ м-ръ Уэллеръ.

— Слушайте, слушайте! — повторилъ одинъ чрезвычайно краснолицый джентльменъ, еще не произносившій до сихъ поръ ни одного звука. Водворилось всеобщее молчаніе.

— Однажды, господа, имѣлъ я честь обѣдать y лорда-канцлера, — продолжалъ м-ръ Пелль. — За столомъ сидѣло насъ только двое, онъ да я; но все было устроено на самую широкую ногу, какъ будто состояло присутствіе изъ двадцати человѣкъ: большая государственная печать лежала на подносѣ, и джентльменъ въ парикѣ съ косой хранилъ канцлерскій жезлъ. Былъ онъ въ рыцарской бронѣ, съ обнаженной шпагой и въ шелковыхъ чулкахъ… все какъ слѣдуетъ, господа. И вдругъ канцлеръ говоритъ: — "Послушайте, м-ръ Пелль, въ сторону фальшивую деликатность. Вы человѣкъ съ талантомъ; вы можете, говоритъ, водить за носъ всѣхъ этихъ олуховъ въ коммерческомъ судѣ. Британія должна гордиться вами, м-ръ Пелль". Вотъ такъ-таки онъ и сказалъ все это слово въ слово, клянусь честью. — "Милордъ, говорю я, вы льстите мнѣ". — "Нѣтъ, м-ръ Пелль, говоритъ онъ, — будь я проклятъ, если я сколько-нибудь лгу".

— И онъ дѣйствительно сказалъ это? — спросилъ м-ръ Уэллеръ.

— Дѣйствительно, — отвѣчалъ м-ръ Пелль.

— Ну, такъ парламентъ мотъ бы его за это словцо притянуть къ суду, — замѣтилъ м-ръ Уэллеръ. — И проболтайся такимъ манеромъ нашъ брать извозчикъ, вышла бы, я полагаю, такая кутерьма, что просто — наше почтеніе!

— Но вѣдь вы забываете, почтеннѣйшій, — возразилъ м-ръ Пелль, — что все это произнесено было по довѣренности, то есть, подъ секретомъ.

— Подъ чѣмъ? — спросилъ м-ръ Уэллеръ.

— Подъ секретомъ.

— Ну, это другая статья, — сказалъ м-ръ Уэллеръ послѣ минутнаго размышленія: если онъ проклялъ себя по довѣренности, подъ секретомъ, такъ нечего объ этомъ и распространяться.

— Разумѣется, нечего, — сказалъ м-ръ Пелль. — Разница очевидная, вы понимаете.

— Это сообщаетъ дѣлу другой оборотъ, — сказалъ м-ръ Уэллеръ. — Продолжайте, сэръ.

— Нѣтъ, сэръ, я не намѣренъ продолжать, — отвѣчалъ м-ръ Пелль глубокомысленнымъ тономъ, — Вы мнѣ напомнили, сэръ, что этотъ разговоръ происходилъ между нами по довѣренности, съ глазу на глазъ, и, стало быть… — Я должностной человѣкъ, господа. Статься можетъ, что меня уважаютъ за мою профессію, a статься можетъ, и нѣтъ. Другимъ это лучше извѣстно. Я не скажу ничего. Уста мои безмолвствуютъ, милостивые государи, и языкъ прилипаетъ къ гортани моей. Ужъ и безъ того въ палатѣ сдѣланы были замѣчанія, оскорбительныя для репутаціи благороднаго моего друга. Прошу извинить меня, господа: я былъ неостороженъ. Вижу теперь, что я не имѣлъ никакого права произносить здѣсь имя этого великаго человѣка. Вы, сэръ, возвратили меня къ моему долгу. Благодарю васъ, сэръ.

Разгрузившись такимъ образомъ этими сентенціями, м-ръ Пелль засунулъ руки въ карманы и, сердито нахмуривъ брови, зазвенѣлъ съ ужасною рѣшимостью тремя или четырьмя мѣдными монетами.

И лишь только онъ принялъ эту благонамѣренную рѣшимость, какъ въ комнату вбѣжалъ мальчикъ съ синимъ мѣшкомъ и сказалъ, что дѣло сейчасъ будетъ пущено въ ходъ. При этомъ извѣстіи вся компанія немедленно бросилась на улицу и принялась пробивать себѣ дорогу въ судъ: эта предварительная церемонія, въ обыкновенныхъ случаяхъ, могла совершиться не иначе, какъ въ двадцать или тридцать минутъ.

М-ръ Уэллеръ, мужчина толстый и тяжелый, бросился въ толпу и, зажмуривъ глаза, принялся, съ отчаянными усиліями, прочищать себѣ путь направо и налѣво. Усилія его были безуспѣшны: какой-то мужчина, которому онъ неосторожно наступилъ на ногу, нахлобучилъ шляпу на его глаза и рѣшительно загородилъ ему дорогу. Но этотъ джентльменъ, повидимому, тотчасъ же раскаялся въ своемъ опрометчивомъ поступкѣ; изъ устъ его вырвалось какое-то невнятное восклицаніе, и затѣмъ, схвативъ почтеннаго старца за руку, онъ быстро притащилъ его въ галлерею коммерческаго суда.

— Ты-ли это, Самми? — воскликнулъ, наконецъ, м-ръ Уэллеръ, бросая нѣжный взоръ на своего нечаяннаго руководителя.

Самуэль поклонился.

— Ахъ, ты, дѣтище мое безпутное! — продолжалъ м-ръ Уэллеръ, — могъ-ли я думать и гадать, что собственный сынъ, на старости лѣтъ, задастъ мнѣ нахлобучку?

— A какъ мнѣ было узнать тебя, старичина, въ этихъ демонскихъ тискахъ? — возразилъ Самуэль. — Неужто, думаешь ты, что, кромѣ тебя, никто не мотъ придавить мнѣ ногу такимъ манеромъ?

— И то правда, другъ мой, Самми, — отвѣчалъ разнѣженный старикъ, — ты всегда былъ кроткимъ и послушнымъ сыномъ. За какимъ только дьяволомъ ты пришелъ сюда, желалъ бы я знать? Старшинѣ твоему тутъ нечего дѣлать. Коммерческія дѣла не по его части, Самми. Резолюціи тутъ и протоколы пишутся для нашего брата,

И м-ръ Уэллеръ тряхнулъ головой съ великою торжественностью.