Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

— Говорят, что человеку в день нужно двадцать минут прямого солнечного света, — подбадривает себя Олег, поблескивая лысиной под еле сочащейся струйкой ласкового витамина.

Чуть поодаль в просветах замирают Сергеич и Жура. Я бегаю, пользуясь недвижимостью соседей, стрелки хронометра убивают секунды ломаного колючего циферблата.

Непривычная тишина заглушает даже завывания радио — никто ни слова. Золотые от солнца лица-маски с рассекающими их черными крестами, — это падают тени от решеток, — застыли в строгой трепетной гримасе.

Торжественность картины нарушает уставший загорать Серега:

— Олежек, ты сбоку — вылитый Ленин! Можно я тебя буду называть — мой Ильич?

— А я тебя буду тогда называть… — огрызается Олигарх, по ходу подбирая симметричный ответ.

— Олежка, называй нас, как хочешь, только облизывай почаще. — Жура бьет встречным под хохот сокамерников.

Возвращаемся в хату. Осиротела хата, посрывали мусора со стен иконы. На светлый четверг покощунствовали, помародерствовали. Ничего не тронули, ни тумбочки, ни баулы, а иконы посрывали. Отметили свой милицейско-трудовой Первомай.

Душно. Лица покрывает тяжелая восковая испарина. Что же будет летом?

— Давай, Сереженька, чаек пить и шпилить будем. — Сергеич грузно опускается на шконку, вытирая платком пот со лба.

— Толку-то с тобой играть, — кряхтит Жура, бойко расставляя фигуры.

Галогены ядовито-обжигающе слепят взгляд. Серега жмет на кнопку-клопа, через минут пять — одинокий стук ключом в тормоза, мол, чего надо.

— Слышь, старшой, выключи свет, а то глаза болят, — нежно заводит Жура.

— А телевизор вам не выключить, ха-ха, — злобно звенит на продоле знакомый голос.

— Квадратик, братуха, это ты? Значит, у нас сегодня все ровно будет! Обласканный арестантским доверием вертухай тут же гасит лампы.

— Во, мудак! — вполголоса бросает Серега, отходя от тормозов.

Кое-как протягивается день. Олег в нездоровом предвкушении шустрит возле бутылок, играющих шоколадной пеной. Я пишу за самодельным журнальным столиком, собранным из полки-сетки для овощей и пустых пластиковых бутылок, Серега спит наверху, Сергеич гуляет по хате, гоняя кровь и ветер. Вдруг за моей спиной раздается глухое приземление свободно падающего тела. Оглядываюсь, подскакиваю. На полу лежит Сергеич, веки опущены, дыхания не видно. Подхватываем, кладем на шконку.

— Врача! Старшой, давай врача! Барсуков без сознания! — Серега бешено колотит в тормоза.

Нахожу наконец пульс, бьет ровно, не спешно, значит, не сердце, — обморок. Обошлось. Минута, две, пять…

— Что случилось? — Сергеич открывает глаза, недоуменно разглядывая наши испуганные лица.

Лязгают запоры. Нас троих выводят в бокс.

— Володю скорее всего теперь на больничку отправят. — Олег нервно затягивается сигаретой, забившись в угол стакана.

Минут через десять нас ведут обратно.

— Берегите его, как отца, — с безразличным сочувствием бросает нам вслед Квадрат, захлопывая тормоза.

— Спалили? — с досадливым укором встречает нас Сергеич, приподнявшись на нарах.

— Кого? — улыбаюсь, вдохновленный его неожиданной бодростью.

— Нет! Я успел убрать. — Олег с порога въезжает, о чем идет речь.

— А я лежу и об одном только и думаю, что сейчас компот ваш заберут и хату раскидают.

— Что лепила сказал?

— Ничего. Давление замерил — сто сорок на девяносто, было сто на семьдесят. Нашатыря дал понюхать и до свидания.

Душно. Десятый час — поверка. Впереди дежурный — мордвин, из-за его плеча выглядывает парадное начальство — Версачи, слева проседью отливает контуженый майор.

— Вопросы есть? — дежурно уточняет капитан.

— Воздуха в камере мало…

— А что я могу поделать, — отмахивается мордвин.

— Окно за решеткой приоткрыть, всяко посвежее.

— Вы в школе учились? В физике разбираетесь? — вмешивается Версачи.

— Конечно, не так хорошо, как вы, — бросаю раздраженно.

— Так вот, — мой сарказм взбадривает полковника. — Если открыть окно, воздуха не прибавится.

— Как тогда быть?

— Дышать правильно… На два вдоха делать четыре выдоха, а лучше шесть, но это сложно, голова кружится, — полковник поворачивает к выходу.

— Короче, меньше дышите, — майор дернул уродливо впалыми щеками и нырнул в дверь вслед за начальством.

— Бог не Тришка, у него своя книжка, — буркнул кто-то из сидельцев.

Тихо сегодня. Никого не дергают. Адвокаты в отпусках, следаки в загулах. Кажется, что до конца праздников обойдемся без сюрпризов. Но, увы, скрежет запора как всегда неожиданен, на пороге возникает капитан-недомерок. Обыск!

— Выносим все вещи! — скалится офицер.

— Посуду оставляем, старшой? — зевает в ответ Серега.

— Все забирайте, — блаженно изрекает капитан. — Санобработка будет.

— Это шутка?! — нервно передергивает плечами Олег.

— Никаких шуток!

— Неделю назад санобработку проводили. Вы издеваетесь?! — продолжает возмущаться Олег на усладу слуха вертухаев.

Обычно обыск проводится раз в месяц, иногда — раз в три недели. За семнадцать месяцев моего пребывания на централе первая санобработка случилась неделю назад, необходимость очередной представлялась малоубедительной.