Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

— Слышь, малой, ты не в цирке, чтобы такое исполнять. Заканчивай юморить. Не с того начал.

— Я по правде, — в голосе паренька зазвенела обида.

— Семнадцать убийств?

— Ага!

— Неужели тоже скинхед? Вас к нам на перевоспитание что ли, забрасывают?

— Не знаю, — пионер потупил глаза.

Воспользовавшись воцарившимся в хате молчаливым шоком, Коля снял свитер, обнажив, похожие на календарь Робинзона Крузо, изуродованные поперечными шрамами вены.

— Вскрывался? — Латушкин сочувственно кивнул на руку.

— Пришлось. Я по-любому или убегу, или с собой покончу. В тюрьме сидеть не буду, — мрачным заклинанием изрек скинхед.

— Сидишь давно?

— Пять месяцев.

— Откуда сейчас?

— С общака.

— Не догадываешься, зачем тебя перекинули?

— У меня вчера подельник Вася Кривец от ментов сбежал во время следственных действий. Может, слышали по телевизору. Наверное, поэтому.

Вещей у Коли немного, но среди них были книги Олега Платонова, Игоря Шафаревича. Обжившись, Колян втянулся в спорт, остаток дня проводил за чтением. В отличие от Ромы Кузина, книги он проглатывал одну за другой. Гоголь, Достоевский, Карамзин, толстенный учебник для вузов «Новейшая история России», разномастная философия, учебник испанского языка — всю камерную библиотеку проштудировал за две недели. Единственное, на что не соблазнялась его жажда познания — фантастика и гламур, которым баловался Латушкин. Еще Коля часто писал письма — маме и деду, который верил, что внук достойно несет тяготы службы на Северном флоте.

Наши усмешки в отношении полноты скинхед воспринял как призыв к действию. Три дня ничего не ел, потом голодал через день. Суток через десять похудел килограммов на семь.

На прогулки, к адвокату и следователю Колю выводили только в наручниках. Открывалась кормушка, скинхед просовывал руки, на которые цеплялись браслеты, и лишь потом отпирались тормоза. Избегая столь унизительной процедуры, парнишка стал отлынивать от ежедневных прогулок. Иногда я составлял ему компанию, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

— Колян, расскажи о себе, — попросил я, когда за Братчиковым, Латушкиным и Грабовым громыхнула дверь.

— О чем рассказать-то? — Коля поправил очки.

— Да обо всем. Школа, дом, учеба, работа. Как пришел к своим «сто пятым»? С чего началось?

— Хорошо. — Коля заулыбался, собираясь с мыслями. — В школе учился на четыре и пять, тройки — редкость, причем, как ни странно, по химии. Сначала устал видеть на улице зверей, потом «чехи» начали щемить в техникуме. В это время я сдружился со скинхедами, бросил пить, курить, начал серьезно заниматься спортом: бег, бокс, в качалку ходил, зимой на лыжах катался. Через знакомых стал интересоваться национал-социализмом. От первого избиения, в котором участвовал, был сильный мандраж, даже дрожь пробивала, потом это ушло.

— И сколько тогда тебе было?

— Да почти шестнадцать. Через пару месяцев уже ни адреналина, ни мандража. Все казалось очень просто, когда сопротивлялись, это, кроме удивления, ничего не вызывало. Где бы то ни было: в вагонах и на станциях метро, электричках, на улице, на окружающих нам плевать. Если граждане вмешивались, сами попадали под раздачу. Как-то едем с антифашистского марша, а у метро «Чистые пруды» хачик торгует дисками. Ну, я стал прикалываться:

— Давай сюда порнуху! Хватаю диски.

— Положи на место! — кричит.

— Как я верну, если на них мои отпечатки пальцев?

Он достал трубу кому-то звонить. Мы ждать не стали, избили, забрали телефон и диски. Самое эффективное вырубать с локтя в челюсть.

— Когда убивать стал?

— Где-то через год, когда за плечами избиений было не меньше сотни.

— Мочили гастарбайтеров?

— Нет. Всегда старались выбирать холеных и наглых. Всего один раз гастарбайтер попался. Гуляли мы в районе Измайлово, часов шесть вечера было. Я маме обещал домой пораньше приехать, а с пустыми руками неохота возвращаться, ну, и зарезали какого-то строителя с дружественного Таджикистана. Один раз негр попался. Здоровый, жирный, под два метра ростом. Я подхожу, начинаю его бить, а у него морда, как мое туловище. Перекроили ему рожу, отняли сумку, а он спрятался за стеной орущего бабья.

Знаешь, какой кайф, когда едешь в вагоне, откуда зверь никуда не денется. Одеваешь маску, а он на тебя смотрит и все понимает, потом начинаешь его гасить. Самое интересное, что сопротивлялись редко, кто-то плачет, кто-то орет: «Не бейте, хватит!» Хотя случались исключения. Айзер, лет тридцати пяти, накачанный, упакованный, шел с русской бабой. Нас трое. Понятно, что вся злость на бабу. Айзер налетел на меня, помял лицо, подарил сотрясение мозга, тошнило долго, еще нос сломал. Видит, что я почти отрубился, переключился на товарища. Пришлось достать нож. Короче, если бы не освежевал эту сволочь, неизвестно, что бы еще вышло…