Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

Не дождавшись ответа, Оксана впервые с начала беседы уткнулась взглядом мне в переносицу, сверкнула снежным блеском зубов, словно фортепианными клавишами, и протянула карандаш.

Тестов я насчитал восемь: на память, на логику, на ассоциативное мышление, на агрессию, на темперамент… Как говорится, избито, но проверено. Однако картинки, цифры, цвета поглотили меня не целиком, все внимание было занято случайным знакомством и окружавшей нас вдохновенной обстановкой.

За соседними столами шло пристальное изучение еще двух арестантов. Вопросы давались им нелегко. Рисованием и писаниной их не озадачивали за бесполезностью оных. Мои товарищи по несчастью скорее мычали, чем говорили.

— Зачем вы убили свою жену? — терпеливо допытывалась рядом немолодая женщина-врач у своего подопечного.

— Не убивал я ее! Я ей только ноги порезал! Она же, сука, с корешем моим… — речь и мысль подследственному давались с трудом.

— У вас же в деле написано — сто пятая, убийство, — поперхнувшись смехом, женщина принялась листать бумаги.

— Не-е-е… А… Да-а… Это… Так это я первую свою бабу, ну то есть жену зарубил, так я за то уже отсидел, — изумление на лице арестанта сменилось четко читаемым победным выражением: «Ну и дура!»

— Иван Борисович, вы не могли бы чуть-чуть побыстрее, — голос Оксаны вежливо прервал мое созерцание соседей. — У нас еще три задания. А с вами потом должен поработать еще психиатр, а затем еще и комиссия.

Беспокойство Оксаны Николаевны объяснялось тем, что я уже минут двадцать как завис над пятнадцатым вопросом из двухсот вопросов задания, состоявшего из длинного нудного теста, и раздумывал: то ли тупо расставить буквы в хаотическом порядке, то ли перейти к следующему упражнению. И все же решил не сдаваться.

В следующей головоломке предлагалось продолжить предложение с «если». С таким мне раньше сталкиваться не приходилось. Задание явно предназначалось для извращенцев и дегенератов. К примеру, требовалось продолжить предложение «за что я ненавижу свою мать…», «за что я люблю своего отца…», «если бы у меня был нормальный секс, то…», «я хотел бы стать…» и тому подобное. Любые ответы на столь бесхитростные вопросы сами по себе круче всякого диагноза, и я решил поставить точку в психологических экзерсисах. Оксана любезно проводила меня к психиатру, пообещав, что мы еще увидимся с ней на комиссии.

Врач-психиатр, представившаяся Светланой Павловной, уже давно миновала полвека жизни, но выглядела бодро и здраво, без следов многолетнего ковыряния в больных умах. Академическая обстановка ее кабинета совсем не напоминала больницу и удивительно точно гармонировала с ее профессорской внешностью. Перед Светланой Павловной на столе лежала пухлая подшивка, на титульном листе которой значилось «Дело №… Миронов И. Б.».

— Читала я вашу статью, Иван Борисович, — неспешно начала разговор старушка.

— Ну и как?

— Мне понравилось, — врач улыбнулась. — Стиль очень оригинальный.

— А где прочли? В «Завтра»?

— Нет. Статья ваша подшита к делу.

— Понятно. Значит, получается, вместо того чтобы передать рукопись адвокату, следователь подшил ее к делу.

— Получается, что так.

По ходу беседы выяснилось, что в дело подшили все, что подшивается: статьи, письма, заявления, медсправки и тому подобное. Но, к сожалению, быстро раскусив, что я посвящаюсь в оперативные тайны, Светлана Павловна аккуратно оборвала мое любопытство, раздраженно спохватилась, что разболталась, и дальше, как при приеме в партию: «Пожалуйста, расскажите о себе, родителях, работе, учебе».

— Не понимаю, как вы здесь оказались? — Психиатр поправила очки.

— Уже четыре месяца это же пытаюсь выяснить и я.

— Ну, как же, — снисходительно улыбнулась женщина. — У вас при обыске нашли патроны от какой-то «Осы». Как я понимаю, это что-то вроде гранатомета. «Мухой», кажется, называется.

Говорили долго и обо всем, кроме дела. Тюремный дефицит общения не позволяет быть щепетильным в выборе собеседника, к тому же Светлана Павловна оказалась приятной собеседницей. Однако минут через сорок произошла очередная смена декорации. Узкий кабинет на два стола, за которыми заседала комиссия: какая-то древняя, но по виду матерая психиаторша («Наверное, супруга самого товарища Сербского», — мелькнуло у меня предположение), моя предыдущая собеседница Светлана Павловна рядом с ней ухоженной миловидной дамой, одетой по гражданке, дорого и со вкусом («На белых билетах поднялась», — подумал я, хотя уточнять не стал). Чуть поодаль на краешке стула примостилась Оксана, которой в обществе маститых коллег, чувствовалось, было не по себе.

Трудно сказать, на сколько растянулась беседа, счастливые часов не наблюдают, а у несчастных они отсутствуют. Разговор протекал непринужденно, мало касался дела, хотя поначалу в каждом, даже самом безобидном вопросе я продолжал выискивать подвох. И только в конце разговора успокоился, убедившись, что нет у комиссии ничего, кроме живого человеческого интереса и искреннего сочувствия.