Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

— Это венерическое. Ерунда, но противная. — Олигарх сполз на полушепот. — Поймал перед посадкой, залечить не успел.

— Казанова лысая! — заржал Серега. — Жена-то в курсе?

— Конечно, она же мне и передает лекарства.

— Тоже лечится? — с неподдельным сочувствием вопросил Жура.

— Я не хочу это обсуждать. — Олег завалился на шконку и повернулся лицом к стене. Конец переживаниям Олега положил в предпоследний рабочий день 2007 года. От следака Олигарх вернулся смертельно бледный, но расслабленный.

— Ну, как? Домой? — Серега участливо свесился с верхней шконки.

— Совсем козел охренел! — с порога выпалил Олег. — Знаешь, что он мне предложил, Володь?

— Рассказывай.

— Он мне предложил явку с повинной, судиться особым порядком и гарантировал восемь лет строгого вместо пятнадцати.

— А ты? — Участие Журы деградировало в издевку.

— Послал его на…

— Значит, Новый год вместе встречаем, — констатировал Сергеич.

— Получается, что так, — удрученно вздохнул Олег.

— Из Сереги Деда Мороза сделаем…

— Как это, дядя?

— Возьмем положняковой пасты, выкрасим тебе бороду, а из пакета кефира я тебе пилотку красную вырежу с помпончиком…

— С чем, с чем? — напрягся Жура. — С погончиком? С каким погончиком?

Олега как разморозило, он вернулся в спорт, уже не отказывался от игры. Возобновил переписку, отправляя по нескольку посланий в день, стал меньше курить, и даже взял у Марины библиотечный каталог, чтобы заказать книги, в чем прежде замечен не был.

В эти дни страна жила предвкушением праздника, ну, а мы — двухнедельного душняка. Пока все празднуют, мы сидим, давясь телевизионными объедками синтетического счастья. Новый год сродни условному рефлексу. Когда серое прозябание строго по расписанию разбавляется двухнедельным угаром, жизнь останавливается, а на режимных объектах приобретает характер управляемого хаоса, когда и без того наша самая «уважительная причина» — «забухал» приобретает священно-неприкосновенный характер. А значит, всех, кого еще не посадили, ждет входяще-исходящее оливье, прозрачный градус и ворох мишуры на облупившейся елке. Мы же, зэки, будем довольствоваться пьяными рожами и долгоиграющим перегаром мусоров, отсутствием писем, ларька, передач и свиданий, и, вероятно, двумя-тремя часами телевизора в новогоднюю ночь. Однако праздновать надо! Даже с таким диким реквизитом. Праздник — это пульс радости, а радость — иероглиф счастья. Поэтому выбора у нас не было.

В предпоследний день уходящего года была смена старлея, который некогда был капитаном. Ему лет тридцать пять. Всегда искренне вежлив, всегда с участием и сочувствием относившийся к арестантам, за что периодически подвергался разжалованию из капитанов в старшие лейтенанты. Служба вертухаем ему явно претила, он всегда неловко улыбался, словно извиняясь за свои псиновские шевроны. Зэки его любили, за глаза не поносили и оберегали от хамства. Еле заметный от снятой звезды след на погоне внушал если не уважение, то внутренний протест, поддержку и арестантскую солидарность с ДПНСИ.

На вечернюю проверку старлей вошел в хату с пушистой сосновой лапой. Его лицо предвкушало удовольствие от произведенного сюрприза.

— С наступающим вас Новым годом! — четко, громко, по-офицерски поздравил, вручив Сергеичу лапник.

— Спасибо, и вас с наступающим, — поблагодарил Кумарин, заставив старлея пожалеть, что не притащил елку.

Сосенка мягко покалывала ладонь, иголки еще источали живую нежность, освещая хату лесным малахитом. Дабы продлить неотвратимое увядание, лапник опустили в бутылку с водой, которая обновлялась каждый час. Вместо игрушек решили украсить карамелью в ярких фантиках, но пестрые бумажки лишь скрадывали живую красоту.

…Тридцать первого с утра мы принялись за генеральную уборку, остаточную стирку и помывочные процедуры. К вечеру хата блистала, застиранные футболки сменились модным новьем, воздух разряжал французский автошейв. Дело оставалось за «поляной» и выпивкой.

Праздничный стол — журнальный, самодельный из полочек — был накрыт «скатертью» — глянцевым журнальным разворотом с рекламой какого-то тихоокеанского курорта: сочетанием золотых языков пламени с бирюзовой чистотой смиренной стихии. Новогоднее меню состояло из рыбной и колбасной нарезки, сырной тарелки и аккуратно расчлененных фруктов. Не хватало только традиционных фужеров с игристым янтарем.

Но и здесь новогодний антураж был соблюден неукоснительно. Из пустых пластиковых бутылок мы вырезали новогодний хрусталь, а вместо шампанского своего часа в холодильнике дожидался двухлитровый «Буратино».

Итак, все было готово, оставалось лишь пережить поздравления вертухая и бывшего чекиста и под бой курантов загадать одно на всех желание — домой.

Проверка припоздала минут на сорок. ДПНСИ — «контуженый» майор был явно нетрезв: мятый камуфляж украшало, словно орден, плевкообразное пятно, рот перекашивал ликеро-водочный героизм, а глаза посылали друг друга на хрен. Взгляд источал сучье злорадство и рабье презрение к государевым врагам. Майор вошел в хату, сфокусировался, прищурился и молча, пренебрежительно, с оттяжкой кивнул подбородком.