Занимательная история Церкви

Другая причина заключалась в том, что христианство пришло не на пустое место. Оно легло на почву древних культур, уже давно имевших собственные взгляды и философские теории, свои представления о мире, привычные способы мышления и излюбленные идеи, освященные традициями и подкрепленные национальными склонностями. Новое откровение о Богочеловеке по-разному преломлялось в этих гранях, поворачиваясь то одной, то другой своей стороной, смешиваясь с прежними учениями и пропитываясь духом прошлого.

В христианском мире издавна соперничали две главных богословских школы — александрийская в Египте и антиохийская в Сирии. Каждая из них смотрела на веру под своим углом. Склонных к мистицизму александрийцев больше волновала теория, чем история, поэтому они предпочитали иносказательное и аллегорическое толкование Писания. Страсть к аллегориям зародилась в Египте еще до христианства, перешла от Филона Александрийского и гностиков к Оригену и укрепилась в александрийской школе, оттуда захватила умы почти всех отцов Церкви. Следуя этой манере, александрийцы всегда старались видеть в тексте больше, чем там было написано. В Ветхом завете они прозревали предвестие Нового. Если в тексте Ветхого завета упоминалось, например, «слово», то в нем обязательно видели Бога-Слово из Евангелия от Иоанна. В философском плане александрийцы опирались на Платона с его отвлеченными идеями и опорой да духовные первоосновы.

Антиохийцы, наоборот, во главу угла ставили не теорию, а историю. Их интересовал точный и буквальный смысл сказанного. Они боялись вдаваться в слишком свободные аллегории, чтобы не приписать слову Божьему того, что в нем не было. В Ветхом завете они видели только то, что там сказано, а не предвестие завета Нового. Их метод был более научным, основательным и в тоже время более приземленным. В плане философии это были скорее последователи Аристотеля.

Споры велись о самой сложной и необъяснимой вещи в христианстве — личности Самого Христа. Его моральное учение, воплощенное в Нагорной проповеди и поражавшее божественной красотой и смелостью, несло печать самоочевидной истины, поэтому принималось почти без толкований. Но вопрос о том, как Бог мог стать человеком, постоянно оставался камнем преткновения. Он был главной осью, вокруг которой вращались богословские баталии, то приближаясь к своему центру, то снова откатываясь в сторону. На протяжении нескольких веков происходило как бы нащупывание истины, где христианская мысль часто спотыкалась и отступала назад, чтобы затем шагнуть немного дальше. Если Бог один и Он исток всего, то откуда берется разнообразие мира? Как соотносятся Бог-Отец и Бог-Сын? Антиохийская и александрийская школы давали этому разные объяснения, привычные для своей среды и своих традиций. Маятник веры на Востоке долго раскачивался между александрийской и антиохийской системами, создавая при каждом махе новые виды ересей. Александрийская школа породила оригенизм и монофизитство, антиохийская — аринанство и несторианство.

Рождение ереси

Арианский раскол обнаружился случайно. Арий, один из пресвитеров Александрии, служил в церкви одной из городских лавр. Лавры тогда означали «бульвары»: в Александрии так называли широкие улицы, делившие город на отдельные районы. У каждой лавры были свои названия и свои пресвитеры, по статусу фактически равные епископам. Они могли участвовать в рукоположении епископов и отлучать мирян от Церкви. Одним из таких важных пресвитеров и был Арий, человек по характеру мягкий и деликатный, склонный к аскетической жизни, в то время уже довольно известный ученый муж, основавший свою догматическую и экзегетическую школу и пользовавшийся всеобщей симпатией и уважением. Он был родом из Ливии, то есть Африки, и принадлежал к богословской школе Лукиана, ученика Павла Самосатского. К началу арианской смуты это был уже старик высокого роста, худощавый, в простой одежде, безупречный в личной жизни и славившийся как проповедник.