Занимательная история Церкви

Среди православных выделялись Евсевий Антиохийский, епископ Александрии Александр и особенно его диакон — будущий Афанасий Великий. В этой партии было много мучеников, людей сильно верующих, но «простецов», опиравшихся на бесхитростную веру. Они считали, что о Св. Троице и ипостаси Христа вообще не стоит рассуждать. Тот же Афанасий говорил: «Учение о Божестве преподается не в умственных доводах, но при посредстве веры и благоговейно благочестивого помысла». Позже Василий Великий писал, что человек не может понять природу даже муравья, что уж говорить о природе Бога. Общее мнение было таково, что к спасению приводит не исследование, что такое Бог, а сама вера, что Бог есть.

Основная масса епископов занимала среднее положение: настороженная против Ария, но боявшаяся и слишком смелого, как им казалось, александрийского учения, граничившего с савеллианством. Камень преткновения заключался в двух терминах: «усия», то есть сущность, и «ипостась», или лицо, — которые не встречались в Писании и которые употребляли Александр Александрийский и его товарищи. Различения между понятиями сущности, как общей природы, и ипостаси, как ее частного проявления или лица, еще не было произведено. «Единосущный в трех ипостасях», как предлагали сторонники троического богословия, звучало на тогдашний слух так же странно, как «одна природа в трех природах». Арий никому не нравился — фактически, он предлагал считать Иисуса творением, а не Богом, — но и Александр говорил малопонятные вещи, сильно походившие на иуйдейское единобожие. Способы решения проблемы тоже назывались разные: кто-то предлагал ничего не менять и оставить все, как записано в древних символах и постановлениях; другие указывали на необходимость разработки новых понятий и прояснения учения веры. Суть же всего дела, ради которого и съехался собор, заключалась в том, чтобы придти к единому мнению относительно природы Христа и отразить его в новом символе веры.

Начало собора

Собор растянулся на много месяцев. Его предваряли многочисленные заседания, на которых встречались сторонники различных партий, чтобы в долгих дискуссиях разъяснять и обосновывать свои мнения. Часто эти встречи проходили в присутствии императора Константина, который в то время еще не был крещен, то есть не являлся христианином.

Наконец, в начале июня состоялось торжественное открытие собора под председательством Константина. Евсевий Кесарийский в своей «Истории» подробно описал эту церемонию. Епископы собрались в огромном зале императорского дворца и, заняв свои места, стали ждать появления императора. Когда тот явился — в сопровождении большой свиты, одетый в роскошное одеяние из золота и драгоценных камней, — епископы встали, приветствуя его. Император долго обходил зал, обнимая прибывших на собор мучеников, целуя их в раны и искалеченные члены; затем остановился в центре и по знаку главных епископов скромно сел на приготовленное для него золотое кресло.

Заседание началось с приветственного слова императору, сказанного одним из епископов, и речи Константина, который говорил по латыни и лишь в конце прибавил несколько слов на греческом. «Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале, — призвал он собравшихся, — и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и доставите величайшую радость мне, вашему сослужителю».

После этого приступили к обсуждению собственно религиозных тем. Евсевий Никомидийский предложил арианский символ веры, в котором открыто называл Бога-Слово сотворенным и не-единосущным отцу. Этот вариант был не только отвергнут, но и с гневом разорван на части, как абсолютно нечестивый. Стали составлять другой символ веры. Ариан обвинили в том, что они не согласны с древними установлениями христианства и прямо противоречат Св. Писанию; те возражали, что никаких противоречий со Св. Писанием у них нет, а все дело заключается в его правильном толковании. На все выражения, приводимые православными в качестве доказательства единосущия Сына и Отца, они отвечали другими, который опровергали эти выражения или придавали им другой смысл. Например, если в Писании говорилось о Сыне как о «силе Божьей», то они находили такое место, где о евреях и даже о саранче тоже говорилось как о «силе Божьей»: значит, это выражение не могло служить доказательством единосущия Бога-Сына и Бога-Отца. В том же духе ариане возражали против понятия «вечности» Сына, указывая на то, что вечность можно понимать в смысле будущего пост-существования, а не вечного пред-существования.