Записки о французской революции 1848 года

Политические заключенные писали еще яснее, если можно: «Une f^ete a 'et'e d'ecr'et'ee pour le 14 mai; Les d'etenus politiques sont convi'es `a cette f^ete; mais, attendu que le peuple meurt de faim; attendu que les blessures de nos fr`eres de Rouen saignent encore; attendu que la pr'esence des d'etenus politiques `a la f^ete du 14 mai pourrait ^etre consid'er'ee comme une adh'esion `a tout ce qui s'est fait politiquement et socialement depuis le 24 f'evrier, l'assembl'ee des d'etenus politiques, convoqu'ee extraordinairement; consid'erant que des R'epublicains ne peuvent se livrer `a la joie, lorsqu'ils portent le deuil dans leur coeur; d'ecide, `a l'unanimit'e, qu'elle s'abstiendra d'assister `a la f^ete du 14 mai. Paris, 13 mai, 1848, Cannes{227}, Pellevillain, Kersousie, Rosi`eres{228}, Huber{229}, Geoffroy{230}, Flotte{231}, Bietre{232}, Dugrospr'e{233}, Raumond{234}, Boisaxe{235}»[244].

Пра<вительст>во отложило праздник до 21 мая, но горизонт от этого не уяснился.

Журналы движения [ниже имена] уже давно приняли тон презрения и насмешки в отношении собрания Н<ационально>го, согласуясь в этом совершенно с журналами реакции и остановки, только заключения их были различны: «La vraie R'epublique» Торе покрывала иронией новых министров. «Le Repr'esentant du peuple» Прудона представлял уморительные картины парламентских заседаний. «Commune de Paris» Собрие одна сохраняла серьезный [тон], грозный тон, 11 мая она [говорила] писала, например: «c'en est fait, nous le disons avec douleur, mais avec conviction, le temps des vaines esp'erances est pass'e, le jour des d'eceptions est venu. Qui sait? l'heure de la justice va bient^ot sonner peu-^etre?[245]

Он пришел слишком скоро, однакож, как оказалось. Покуда все это происходило, Ламартин 13 мая сложил [на бюро] свои польские депеши, которые к великому удивлению даже «J. des d'ebats» написаны были в непонятном духе ненависти к польской национальности. Агент Ламартина г. Сикур{236}, долго живший в Москве и женатый на русской, представлял в них поляков, разделенных на множество партий, без определенного плана, враждующих между собой и готовых предаться России из слепой ненависти к немцам, благодеяния которых не понимают. Изумление от этих донесений было всеобщим, но манифестация в пользу поляков, назначенная, как выше сказано, на 13 мая, не удалась, ибо клубы по какому-то внутреннему несогласию разошлись в намерениях и отложили настоящую большую манифестацию до понедельника 15 мая. В [понед] субботу только незначительная часть работников со знаменами дошла до, церкви Madeleine и послала депутатов в Палату, которые и вручили просьбу от общего имени г. Воловскому, известному покровителю поляков. Теперь уж можно сказать с достоверностью, что день 15 мая не был преднамеренным заговором, а скорее чем-то вроде уличной, площадной импровизации, почти столько же нелепой, сколько неожиданной и странной. За несколько дней до этого Бланки советовал удержаться от всякого восстания, говоря, что в обществе существует теперь неудержимый ток реакции, который уносит само Пра<вительст>во, людей самых либеральных и который следует поэтому переждать. Гюбер, президент du Comit'e centralisateur{237}, составившегося из Барбесовского Comit'e des 'elections{238} и собиравшегося в Тюльерийской Orangerie, Гюбер, распустивший, как увидим, Палату, протестовал накануне против всякого подозрения в насилии или смуте, называя его клеветой. Барбес говорил, что он станет грудью против всякого, кто бы вздумал употребить силу. В этом смысле даны были и приказания клубистам и работникам; они должны были участвовать в манифестации без оружия и притом, не доходя до площади la Concorde, остановиться у Madeleine, но непредвиденное, всегда сопутствующее большой массе народа, выказалось здесь самым чудовищным образом и победило и погубило самих начальников всего дела.