Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

О бедности и о героях

Вспоминаю такой эпизод.

Война. Август 1941-го. Палуба парохода, который только что отошел от пристани в Химках (Москва) и плывет в Куйбышев (Самара). На палубе полно народа – в основном сотрудницы ТАССа и жены тассовских сотрудников; их эвакуируют в Куйбышев, чтобы создать там филиал ТАССа на случай, если возникнет реальная угроза для Москвы.

Мое внимание привлекает совсем молодая женщина с румянцем во всю щеку. Заговариваю с ней. Узнаю, что ее муж, тассовец, остался в столице. Работает. Детей у них нет. А ее родители уже эвакуированы в Бугульму.

С удивлением спрашиваю девушку, зачем она в таком случае уезжает из Москвы? Боится бомбежек?

Нет, бомбежек она не боится. Но ей доверили спасать вещи. Кивком головы показывает на несколько узлов рядом.

Спрашиваю, что в узлах.

Отвечает неохотно. В узлах – пальто.

Удивляюсь: чье пальто? Ее?

Нет, пальто двух братьев. И мужа. Три драповых пальто, совсем новых. Их только что сшили в пошивочной мастерской ЦК…

* * *

Года через два, познакомившись в ТАССе с мужем румяной девушки, узнаю, что она уехала в эвакуацию не только ради трех ненадеванных драповых пальто цековского пошива, но еще, возможно, из-за беременности. Мне про беременность она не сказала. Постеснялась? Или из суеверия?

* * *

Но вернемся к началу этого эпизода. К августу 1941-го.

Как раз в это время другая московская девушка, студентка ИФЛИ, очаровательная Лия Канторович, закончив ускоренные курсы медсестер, окажется на фронте, куда так рвалась. А спустя две недели погибнет смертью храбрых. Поднимет в атаку свою часть и поведет ее в бой, заменив убитого командира.

А другая девушка, Зоя Космодемьянская, придет в райком комсомола и попросит отправить ее в тыл врага, станет разведчицей. И уже в декабре того же страшного сорок первого года фашистские оккупанты схватят ее и повесят.

А сколько еще наших девчат в тот год станут медсестрами, связистками, поведут на врага боевые самолеты или совершат прыжки с парашютом в расположение врага, чтобы помочь родной Красной армии.

Но я не об этом. Я не о патриотизме и не о героизме. И не о том даже, что все было в ту лихую годину не так-то просто. Не исключаю, что некоторые люди ждали прихода немцев.

Но я и не об этом. Я не о предателях и не о тех, кто не любил советскую власть. Я совсем о другом. Я о том, что девушке на пароходе в 1941-м не стыдно было сказать, что она уезжает в глубокий тыл ради спасения трех демисезонных (мы говорили тогда «семисезонных») мужских пальто.

Мне объяснят, что та девица была глупенькая. Поправлю: скорее простодушная. Но какое это имеет значение? Она была бедная. Хорошие пальто для нее многое значили.

* * *

В первые месяцы после Победы некоторые крупные и не очень крупные военачальники, возвращаясь домой, везли с собой вагонами трофеи: сотни метров тканей, серванты, сервизы, мягкую мебель и наверняка… мужские пальто.

Их за это порицали. Мол, какие хапуги. В лучшем случае посмеивались над ними… Но ведь они были победители, герои! Да еще какие! Разбили самую мощную армию в мире, освободили человечество от фашизма…

Кто кинет камень в героя за то, что он не пожелал быть бедным! А пожелал, пусть на свой лад, озолотить, осчастливить близких – старую мать, жену, зачуханную тещу, невесту. И кто кинет камень в девушку с румянцем во всю щеку за то, что она спасала добро своих братьев?

Я не ханжа. И победители, и обычные девушки не должны чувствовать себя нищими. И мне жаль, что советские люди были такими бедными.

Вакханалия уродства

Почти все предметы, которые при советской власти производились, так сказать, для людей, были уродливы.

Иными словами, все то, что человек потреблял-покупал – от кастрюль до ботинок, от ножниц до обоев, – создавалось не для человека, а как будто назло человеку. И так все 74 года большевистского господства.

Хотела бы я знать, к примеру, кто придумал алюминиевые ложки и вилки? Ножей из алюминия не выпускали. Не знаю почему: то ли боялись, что ими зарежут наших вождей, то ли потому, что они вообще не резали. До сих пор содрогаюсь, когда вспоминаю жирные, перегнутые, скрюченные алюминиевые вилки. Ничего более отвратительного не знаю. Hу пусть не серебро, не мельхиор – это «серебро бедняков», как сказал один писатель-француз, – но нержавейку уж не следовало бы жалеть для строителей социализма. А ведь алюминиевыми ложками и вилками ели и в профсоюзных здравницах, и в больницах, и в школах, и в привокзальных буфетах, и в столовках во всех городах и весях нашей «необъятной родины».