Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

У Тани – больница. Облучение. Химиотерапия. Дом творчества. В лучшем случае съемная дача рядом с Домом творчества, где можно было получать готовые обеды. Таня не могла жить в Москве. Таня не могла заниматься хозяйством. Опять больница. Химиотерапия. Опять Дом творчества Малеевка или Дубулты. Редко Коктебель или гостиница в Ялте. Опять лечение. Химиотерапия. Дом творчества. Те же постылые писательские физиономии. Те же казенные завтраки, обеды, ужины. Химиотерапия. Париж для консультации с французскими онкологами (небывалая в то время роскошь, которую удалось пробить Слуцкому). Больница в Москве. Операция. Дом творчества. Химиотерапия. Малеевка…

А для Бориса все эти одиннадцать лет – беспрерывные поиски современных лекарств и, стало быть, дорогущие покупки этих самых лекарств на черном рынке. Ведь нужные медикаменты если и имелись в СССР, то только для номенклатуры.

Наша бесплатная медицина для простых смертных была нищей: допотопные препараты, плохо оборудованные больницы, низкооплачиваемые, задерганные врачи. Отставание от всего мира, что было особенно болезненно для медицины, ведь в отличие от атомных секретов, секреты борьбы с болезнью мало кого волновали. На этом фронте действовали уже тогда законы чистогана. А Борис Слуцкий, подобно Маяковскому, мог сказать о себе: «Мне и рубля не накопили строчки…» Борис Абрамович как-то подсчитал, что в месяц он зарабатывал своими стихами не то 1 рубль 40 копеек, не то 2 рубля 40 копеек. Приходилось переводить. Переводить не то, что мило и интересно, а то, что давали в издательствах. Насколько я знаю, у Слуцкого не было близких друзей среди издательских боссов, как, скажем, у поэта Давида Самойлова, всеми любимого «Дезика». И «Дезику» давали переводить не вьетнамских или северокорейских поэтов, а поэтов, допустим, французских или американских. Пусть самых что ни на есть «прогрессивных». Все равно, как говорили в Одессе, две большие разницы. Для Слуцкого переводы были поденщиной. Поденщиной изо дня в день.

Лечение Тани – подвиг Бориса. Но ни он, ни мужественная Таня ни разу не позволили себе жалобы, нытья, хулы на свою судьбу.

По-прежнему время от времени у нас на Дмитрия Ульянова раздавался телефонный звонок, и, если к телефону подходила я, Борис говорил:

– Люся, это Слуцкий. Ну как ваши романы и адюльтеры?.. Д. Е. дома? Отлично. Я неподалеку от вас. Зайду, если не возражаете.

О романах и адюльтерах он спрашивал у всех знакомых женщин.

Интересно, что с каждым из членов нашей семьи у Бориса Абрамовича были свои особые отношения. Со мной он говорил о книгах и о литературе. О переводах. Об общих знакомых. С Д. Е. – о внешней политике. Дотошно выспрашивал, что творится в ФРГ. Д. Е. с удовольствием читал ему лекции по международным отношениям. А взамен требовал, чтобы Б. А. читал свои неопубликованные стихи. Очень настойчиво требовал. Благо неопубликованного было так много, что Слуцкий никогда не повторялся. Я, конечно, присоединялась к просьбам мужа, но хотела слышать и старые любимые строки.

А иногда Б. А. уединялся с Аликом, просил его показать новые работы. Алик тогда учился в детской художественной школе. Помню, что в день смерти Фалька Борис позвал к телефону сына и велел ему прийти хоронить Фалька. Алик рассказывал потом, что он стоял у гроба старого мастера в одном почетном карауле с Эренбургом.

И нас с мужем Б. А. приобщал к творчеству опальных художников: водил в жуткую коммуналку к Краснопевцеву, в подвал на Фрунзенской к скульпторам Сидуру, Силису и Лемперту. Повел и на первую полузапрещенную выставку Глазунова в ЦДРИ.

Но разговоры о живописи преимущественно вел с Аликом.

Уже после смерти Б. А. общие знакомые вспоминали слова Слуцкого: «Какой талантливый мальчик растет у Меламидов…»

Я уже писала, что Слуцкий знал себе цену и что цена эта была очень высока. Но Б. А. оценивал и других людей по своей шкале, отнюдь не писательско-снобистской.

Знаю, к примеру, Слуцкому импонировало, что в годы войны я, работая в Отделе контрпропаганды в ТАССе, сражалась, пусть только в эфире, с «фюрерами» нацистской Германии – Гитлером, Геббельсом, Герингом. Он, по-моему, ценил также и то, что в 1940–1950-х мои статьи по международным вопросам печатались в «Известиях».

Когда меня принимали в Союз писателей, Слуцкий пришел на заседание приемной комиссии СП и рассказал о моей полемике с нацистскими бонзами и даже о таком курьезе: всемогущий министр пропаганды Геббельс, «отвечая» мне по радио, назвал меня «кремлевской ведьмой».

Переводчиков принимали тогда в СП очень неохотно, но за меня, как говорили присутствовавшие, проголосовали единогласно. Помог Слуцкий.

И в то же время Борис мне ничего не спускал. И в сердцах говорил: «Ну что вы, Люся, со мной спорите, ведь вы не самая глупая женщина в этом городе».