Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Так получилось, что я позже всех вошла в комнату, где проходили поминки. Было это где-то на Юго-Западе, в квартире Таниной двоюродной сестры. И вот, когда я вошла в комнату, уже полную народа, и увидела, что сесть негде, Борис, сидевший во главе стола, сказал: «Садитесь рядом со мной, здесь еще поместится табуретка». Я села, прошло несколько минут. Борис, встав, поднял рюмку и сказал: «Тани больше нет». И сел. А мы все стоя выпили за помин Таниной души. Умная Галя Евтушенко сказала: «Таня была счастливой». И все поняли, что Таню и впрямь можно было назвать счастливой, ибо ее преданно и самоотверженно любил такой человек, как Борис Слуцкий.

И наконец, последнее, что я узнала о Борисе Слуцком, узнала уже годы спустя после его смерти.

Двоюродный брат Бориса Абрамовича был генерал, занимавший важные посты в государстве Израиль, – в том числе он долгое время возглавлял знаменитую израильскую разведку Моссад.

Надо было бы, видимо, гордиться таким двоюродным братом – отчаянным храбрецом, который и разрабатывал, и лично участвовал в немыслимо дерзких операциях в тылу у арабских террористов. Но только не в Советском Союзе, где Арафат считался лучшим другом СССР, а израильские генералы – наихудшими представителями «мировой закулисы», международного империализма.

В 1990-х в газете «Известия», в которой я прочла о легендарном брате Бориса Абрамовича, говорилось, что мать генерала побывала в Советском Союзе и виделась с матерью поэта Бориса Слуцкого.

Естественно, Борис Абрамович не мог не знать этого. И, естественно, обо всем было проинформировано и начальство Союза советских писателей.

Говорят, что во время Великой Отечественной войны наши фронтовые хирурги, боясь за жизнь своих пациентов, иногда опасались извлекать все до единого осколки из мозга оперируемых. И с этими неудаленными осколками люди жили…

Можно себе представить, какой величины осколок сидел в мозгу Бориса Слуцкого, знавшего о своем двоюродном брате – генерале из Моссада.

* * *

Ну а теперь об уходе Слуцкого в немоту, о поэте, который перестал писать стихи за восемь лет до своей кончины.

Конечно, причины немоты были и чисто физиологические, как говорили во времена оны. Прежде всего последствия войны – тяжелая контузия и множество ранений. Б. А. страдал бессонницей, не спал месяцами. Никакие снотворные не помогали. Слуцкий, безусловно, был больной человек.

Добавим к этому и моральные муки, связанные со жгучей семейной тайной – наличием двоюродного брата, главы израильской разведки.

Всем этим можно объяснить и душевную депрессию, и нежелание видеть людей, и даже многие странности.

Но, живя несколько лет в семье брата вдали от Москвы, Б. А., по свидетельству домашних, был в здравом уме и твердой памяти, воспитывал маленького племянника, тревожился по поводу своих денежных дел – словом, вел себя как вполне здоровый человек. Но почему же он за эти восемь лет не написал ни строчки? Почему?

И тут я хочу вернуться к теме «поэт-колдун».

Кончилась эпоха Блока, и поэт умер. Кончилась эпоха Маяковского, и поэт «поставил точку пули на своем конце». А в 1970-х кончилась эпоха Бориса Слуцкого, и он… замолк.

Не забудем, Слуцкий начал писать стихи в 1930-х годах, когда наше с Б. А. поколение еще верило, что «отблеск костра» (слова Ю. Трифонова), который разожгла Октябрьская революция, светит людям, помогает им избрать верный путь. Слуцкий писал стихи и в 1950–1960-е. Тогда, вернувшись с фронта, он помнил, что Советский Союз спас Европу да и весь мир от германского фашизма. Он писал стихи еще и в 1970-х. Наверное, надеялся, что в советском строе все же заложены некие витальные силы и страна способна к обновлению. Но генсеки менялись, а строй оставался прежним, «реальным социализмом». И колдовство кончилось. Слуцкий перестал писать стихи…

Умер Слуцкий в 1986 году, не дожив даже до семидесяти лет – средней продолжительности жизни мужчин в России. Не дожил он и до первых плодов горбачевской перестройки.

* * *

Не так давно, а именно в августе 2014 года, сидя в Красновидове под старой яблоней вдвоем с хорошей знакомой, хотя и совершенно других взглядов, чем я, но любящей литературу, я вдруг ни с того ни с сего произнесла строчки Слуцкого:

Старух было много, стариков было мало.То, что гнуло старух, стариков ломало.

И знакомая, даже как-то удивленно поглядев на меня, сказала: «Но ведь это гениальные стихи». Повторила за мной четверостишие. И опять сказала: «Гениальные стихи. Чьи они?»

Я подумала, если моя знакомая, профессиональный литератор, совсем не знает Слуцкого, то зачем я все это написала? Зачем написала о буднях поэта, о его беспросветной жизни? Не лучше ли было просто процитировать как можно больше его стихов? А может, еще лучше выбрать двадцать пять стихотворений и по примеру Пастернака в «Живаго» поместить их вместо этого очерка?

Но отказалась я и от этой мысли.

Пусть будет так, как написалось. И с надеждой, что кто-нибудь продолжит работу покойного Ю. Болдырева, душеприказчика и преданного друга Б. А.