Записки русского солдата

Нас из нашего взвода осталось неразлучными три человека, об остальных нам ничего не было известно. И вот мы, троица, добрались до окраины Тернополя, где стояла батарея тяжёлых миномётов. Командовал батареей старший лейтенант. Я подошёл к нему и обратился с просьбой зачислить нас в состав батареи. Он спросил, с какой мы части, кто по специальности и ещё ряд вопросов. Мы рассказали всё, что его интересовало. У него на батарее как раз не работала связь. Он предложил посмотреть, в чём дело, почему не работает аппарат? Я разобрал аппарат, проверил схему, осмотрел микрофон, питание. В схеме нашёл неисправность. Аппарат собрал, подключил, а связи нет. Я заверил офицера, что аппарат исправен, связи нет по другой причине. Тогда он говорит: идём на НП, а двоих моих коллег оставил на батарее.

Мы пошли. Я по пути проверил линию до НП. Потом осмотрел аппарат. Связь заработала. Комбат стал вести пристрелку. Пристреляли целей пять за небольшой отрезок времени. Я работал дежурным телефонистом на НП. Один мой товарищ по танковому полку, тоже солдат второго года службы, по национальности бурят-монгол Богидаев, работал на батарее. Комбат остался очень доволен нашей работой. Казалось, мы обрели своё место на войне. Но очень ненадолго. На следующий день подошли к Тернополю немцы. В лагере появился джип, открытая машина. На ней офицер и три солдата. На спинке переднего сидения вмонтирована рация. Приехали прямо в город – как к себе домой, настолько нагло, что изумили всех! Их моментально окружили, они не сопротивлялись. Их разоружили и отправили в тыл. Через некоторое время пошла пехота, тоже как дома, выходят из леса походными колоннами по дороге к городу. Вот тут наша батарея поработала на славу, колонн четыре-пять разогнали по полю. Немало фрицев осталось лежать на Тернопольских полях.

Нашей пехоты, как полагалось бы, не было. Похожего на оборону просто не было организовано. Когда мины поизрасходовали и их осталось мало, комбат скомандовал отбой. Батарея снялась с огневых позиций. Миномёты привели в походное состояние. Боевые расчёты заняли свои места. Для нас же места не оказалось, мы оказались лишними людьми, а про нас и просто забыли. Батарея на риск ушла на новые места, а куда именно, нам никто не сказал. И так, мы своей троицей остались на произвол судьбы. Двинулись мы по направлению на город Козятин. Ходоки-то мы были никудышные. Ноги наши были хуже чирьев. Каждый шаг вызывал нестерпимую боль до слёз, по той причине, что у меня сапоги маленькие, одевались на ногу с одной летней хлопчатобумажной портянкой.

Стояла жаркая погода, потому ноги всё время потели. Портянки при длительной ходьбе сбивались, переобуваться времени нет. В таких условиях мозоли неизбежны. Мозоль – вещь недолговечная. Быстро лопаются. И так, мои ноги представляли к этому времени сплошную рану по всей подошве. Но и у моих спутников дело обстояло не лучше. Третий наш спутник, рядовой Мясин или с Омской, или с Томской области, призванный в армию в мае 1941 года, по сути ещё маменькин сынок. Вот он первый из нас и раскис, сел на обочине дороги на перекур и встать не смог. Говорит: «Вы как хотите, а я больше не могу», а сам плачет, как дитя. Мы не могли его упрекнуть, потому, как сами мало от него отличались. Помочь ему тоже ни чем не могли.

На следующий день отстал от меня последний мой спутник. Продолжать движение дальше, через «немогу», у меня тоже уже не хватало сил. Мне неоднократно «повезло». В стороне от дороги на гороховом поле ходила беспризорная артиллерийская лошадь, в полной сбруе. Шорка с постромками, оголовое седло – всё было на ней и всё в полном порядке. Я подошёл к ней, она меня подпустила к себе, как своего. Я её потрепал по шее, огладил, приласкал. Потом снял седло, осмотрел потник, спину нашёл всё в порядке, снова оседлал. Снял шорку, положил её на обочину дороги. Сел в седло, объехал несколько кругов по полю, с целью обнаружить хозяина этой лошадки. Думал, что он спит где-нибудь в поле. Но хозяина так и не нашёл.

Когда я выехал на дорогу, а дорога твёрдая, гравийно-засыпная. Тут я понял, что лошадка попросту брошена. Она подбилась на ноги, и едва их переставляла. Осмотрел ноги, ковка была в порядке, а лошадь шагала с трудом, ощупью каждый шаг. Тогда я поехал по полю, рядом с дорогой. Там она шагала гораздо веселей. И так я с этой лошадкой не расставался сутки. Дорогой поил, кормил её в поле на овсе, на обочине дороги травкой, и потихоньку ехал. Потом, под утро, ехал я через какую-то низину. Обе стороны от дороги заболочены, пришлось ехать по твёрдой дороге. И тут моя лошадка отказалась шагать совсем. Я слез с седла, расседлал, снял оголовье, положил всё это на обочину дороги. Потрепал лошадку по шее, погладил её. И говорю с ней, как с товарищем: «Ну, спасибо тебе, иди, гуляй в поле, до свидания!». Посмотрел ей в глаза, а у ней слёзы текут! «Ну, говорю, что ты, что ты, не надо, иди, гуляй!»