Записки военного переводчика

Не стану вдаваться в подробности той поистине огромной работы, которая началась после памятного разговора Серковой с Крамером. Народу в отделе у нас было немного — Серкова, майоры Любченко, Семилетков, Корзун, еще два-три человека. Но в эти дни каждый работал за пятерых. К вечеру у меня уже едва ворочался язык от многочисленных совещаний, бесед, частных доверительных разговоров, которые вели офицеры отдела с немецкими врачами, медицинским персоналом — сестрами, лаборантками и т. д.

В этом направлении многое делали и сотрудники доктора Крамера.

Первыми откликнулись на призыв о создании поликлиник члены совсем молодой еще тогда Социалистической единой партии Германии. Они стали костяком персонала новых поликлиник. Потом к ним присоединились многие из беспартийных врачей, даже бывшие члены гитлеровской партии. Поликлиники начали работу. Не оправдалось и другое опасение доктора Крамера, что будто пациенты не пойдут в поликлиники, что-де немцы привыкли к частнопрактикующему врачу и ничего больше знать не хотят.

В первые дни работы новых поликлиник мы побывали в некоторых из них. В сверкающих чистых коридорах было тихо и людно. Врачи не сидели без дела. Пациентов более чем достаточно. Немцы, привыкшие к частному врачу, бравшему высокие гонорары за прием, очень быстро привыкли к поликлиникам, бесплатному в них лечению.

Через несколько дней после того, как в Галле и в других городах провинции начали работать поликлиники, доктор Крамер позвонил мне и просил узнать, может ли фрау Серкова его принять. Подполковник в приеме никогда и никому не отказывала. Прошло полчаса, и я услышал в коридоре характерный стук трости начальника провинциального отдела здравоохранения. Крамер вошел в приемную, поздоровался со мной, смахнул платком пот со лба. Губы его нервно дергались.

«Что с ним?» — подумал я, проходя вслед за Крамером в небольшой кабинет Серковой.

Доктор Крамер не садился. Стоя, он сказал следующее:

— Я не верил в идею поликлиник. Это моя большая ошибка. Теперь, когда они начали работу, я вижу это особенно ясно. Раз я не понял сразу, что вы правы, значит, я — плохой администратор и не могу быть начальником отдела. Прошу поддержать мое заявление об отставке.

Подполковник Серкова, подняв удивленно брови, слушала краткую речь Крамера и мой поспешный перевод. Потом, мягко улыбнувшись, — это с ней нечасто бывало, — она предложила Крамеру кресло.

Доктор Крамер опустился в кресло и сидел прямо, не касаясь мягкой его спинки, ожидая ответа. Подполковник с минуту помолчала, а потом заговорила. Первые ее слова были обращены ко мне:

— Лейтенант, постарайтесь передать мои слова в теплой интонации. У меня голос огрубел. А надо, чтобы доктор понял не только мои мысли, но и мои чувства.

Серкова продолжала. И вот таков был смысл ее слов, обращенных к Крамеру:

— Мне очень приятно, что работают поликлиники. Я знала, что их трудно создать. Но теперь они созданы и работают. Вы эту задачу выполнили. Ну, скажем, с нашей помощью. Помогать вам — наш долг. Опыт народного здравоохранения у нас в СССР ведь немалый. А насчет вашей ошибки… Так я ведь тоже ошибалась. Не верила, что вы активно включитесь в эту работу. Нам одним не справиться бы было. Есть русская пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Глаз, конечно, мы у вас не тронем, но и старое поминать не будем. Ну, а с вашей отставкой я категорически не согласна.

Дальше разговор перешел на другие темы, интересовавшие двух начальников медицинских отделов, и об отставке своей Крамер не сказал больше ни слова.

…Конец декабря 1946 года. Работники немецкого отдела здравоохранения пригласили нас к себе в гости на празднование Нового года.

Мне часто по делам службы приходилось бывать в тихом небольшом доме, стоявшем на далекой от городского центра улице. Там всегда слышался перестук пишущих машинок, шелест бумаг. Деловая атмосфера. Знал я и людей отдела. От доктора Крамера — начальника и до скромной телефонистки фрау Тиле.

Но в этот праздничный вечер я не узнал отдела. Светились огни елки, умело и броско были украшены комнаты, сервирован стол. Кушанья, правда, более чем скромные, но ведь нужно помнить, что это был 1946 год. Чудесным образом преобразились и люди. Казалось, они стряхнули с себя заботы повседневности. Все шутили, веселились. Кое-кто уже собирался у бара, который был «развернут» в одной из комнат отдела.

Доктор Крамер не казался сегодня озабоченным. Евгения Евстафьевна Серкова весело улыбалась — с ней это тоже нечасто бывало. Фрау Тиле казалась в своем ярком платье просто красавицей. А может быть, я этого раньше не замечал? Даже бывший петербургский аптекарь, а ныне переводчик Крамера Томпсон — жилистый приземистый старик — казался намного моложе. Таково уж волшебство праздника…

Много было в тот вечер произнесено тостов. Запомнился мне один. Его произнес доктор Крамер.

— Мне хочется поднять этот бокал вина, — сказал он, — за фрау Серкову и всех наших советских коллег — врачей, которые с большим тактом и с большой настойчивостью помогают нам, немцам, строить новое здравоохранение в новой Германии.